Патрик де Бана, еще не так давно вдохновлявший хореографов Мориса Бежара и Начо Дуато, в последние годы совмещает карьеру танцовщика и создателя собственных балетов.
В Москву он приехал, чтобы выступить в обеих ипостасях. В апреле станцевал легендарный балет «Послеполуденный отдых фавна» в Кремлевском дворце на вечере Андриса Лиепы «Вацлав Нижинский. Бог танца».
А 23 мая 2019 в Детском музыкальном театре имени Сац покажет премьеру собственной версии другого знаменитого балета — «Свадебка».
— Что для вас значит образ Нижинского?
— Нижинский открыл двери для танцовщиков всех поколений. До него мужчины в балете только носили девушек, стояли за балеринами. Нижинский смог выстроить собственную легенду, сделать фигуру мужчины в танце самодостаточной. Он изобрел, открыл неизведанную дорогу. В этом с ним может сравниться только Морис Бежар.
— Если с Нижинским вы встретиться не могли, то с Бежаром вам довелось работать. Какую роль он сыграл в вашей жизни?
— В течение пяти лет Морис был воздухом, которым я дышал. Мне было шестнадцать, когда на каникулах в Париже мой приятель однажды включил видеокассету с записью балета Бежара. Это был «Гелиогабал».
Мне предстояло еще два года учиться в школе Гамбургского балета, но с того момента я понял, где хочу быть и почему. После школы я думал только о труппе Бежара. На просмотре он присутствовал минуту или две. Я решил, что провалился. Ко мне подошел кто-то из репетиторов, попросил показать какие-то поддержки с девочками и вскоре вернулся с моим контрактом.
Работа с Морисом Бежаром — самый-самый лучший шанс, который я получил в жизни. Он раскрыл мое сознание, показал все возможности танца. У него был собственный взгляд на мир, и он умел показать его своими глазами. У нас преподавал Азарий Плисецкий из Большого театра и танцевала Сильви Гиллем — все это было частью мира Мориса. Для меня это был рай.
— Тем не менее вы решили покинуть этот рай. Почему?
— Из 12 месяцев восемь мы проводили на гастролях. В этом графике я прожил пять лет. Но однажды в Милане на нашем спектакле оказался Начо Дуато. Он спросил, не хочу ли я присоединиться к его Национальной танцевальной компании Испании на положении ведущего солиста. Я принял приглашение.
— Что подтолкнуло вас к самостоятельной постановочной работе?
— Я никогда не хотел ставить. Мечтал, что у меня будет своя ферма — лошади, овцы, может быть, пара коров, собаки… Но Начо каждый год устраивал мастерские, на которых танцовщики что-то ставили. И однажды он спросил: «Почему бы тебе не принять участие?» Я решил, что попробую, и, к моему удивлению, у постановки был успех. На следующий год — опять. На третий раз Начо предложил сделать репертуарный спектакль…
— Как вы пришли к идее «Свадебки»?
— Идею нашего сотрудничества предложила Алевтина Иоффе, главный дирижер Детского музыкального театра имени Сац. Она сказала, что увидела мою постановку для Светланы Захаровой и захотела работать со мной, оценив музыкальность. Она очень сильная женщина, и с ней мне захотелось сделать что-то сильное. Тогда я сразу подумал о «Свадебке».
Несколько лет назад я ставил «Весну священную» в Новосибирском театре, и первой частью там исполняли «Свадебку» в оркестровом варианте, без танца. Когда я слушал эту музыку из-за кулис, думал: «Очень хочу сделать это! Было бы прекрасно сделать единый вечер, в котором соединены «Весна священная» и «Свадебка».
— У этого балета интересная традиция интерпретаций. Она включает и сюжетные решения, и абстрактные. Что ближе вам?
— Сюжет у меня есть абсолютно точно. Я не тот хореограф, который рассматривает балет с интеллектуальной точки зрения. Я иду скорее от анимализма, прислушиваясь к своим животным инстинктам. Даже в своих абстрактных балетах я заставляю людей плакать.
В нашей «Свадебке» я пытаюсь поговорить не о Нижинском-танцовщике, а о Нижинском-человеке. В прологе мы оказываемся в одной из психиатрических лечебниц, где находился Нижинский. Он шепчет что-то самому себе, разговаривает с духами обо всех прекрасных «свадьбах», которые были у него в жизни.
И наша «Свадебка» — это всего лишь иллюзия. То, что происходит в голове Нижинского. Не нужно быть интеллектуально подкованным, чтобы говорить об эмоциях. Вы просто должны чувствовать боль другого человека.