Фото — Александр Макаров/ РИА Новости
Музыка Родиона Щедрина до последних дней дышала памятью о Майе Плисецкой.
Нам много ль надо? Краюху хлеба, каплю молока, а солью будет небо и эти облака. Хор Родиона Щедрина пел Велимира Хлебникова, футуриста, председателя Земного шара. Они с ним совпадали: в светлом Триптихе для хора было и про радость бытия, и сущность смерти. Печальные мужские голоса вращаются вокруг своей оси. Их оттеняют ангельские — женские.
И дальше — «Спойте мне про девушек чистых». И «Когда умирают люди — поют песни».
Все это исповеди Щедрина последнего десятилетия. Он нервничал: и голова по-прежнему полна «идей и фантазий» — и времени жить в обрез. К тому же быстро стало падать зрение — а ужас в том, что мог писать лишь ручкой по бумаге: искусство требует участия живого — глаз и пальцев, нервов, кровотока, по которому стекают мысли. Все компьютерные клавиши делают искусство пластиковым — он был убежден.
Хотел успеть — но что? Парадоксальный, революционный, литургический. Хочу — смеялся — сделать новый хит. Хор у него запел стихотворение Лимонова. Два хора — Вознесенский весело: «Графоманы Москвы, меня судите строго» — и Маяковский на разрыв, под шорохи дождя: «Я хочу быть понят родной страной».
Последние годы жизни Родион Щедрин прожил в той же компании, которая была с ним рядом — все эти поэты, и Асеев появился, и Давид Бурлюк, и вечный Гоголь, даже с «Приключениями обезьяны» Зощенко.
Хоры запели у него народные пословицы — такого в мире еще не было. Чтоб целое произведение с коротким текстом «Сладок будешь — расклюют, горек будешь — расплюют». Женские звонкие сопрано выводили «Богу не грешен…» — мужские глухо поверх них: «… Царю не виноват».
Все были рядом — не было лишь той, которая ему подсказывала прежде:
«Все философы мира — ноль по сравнению с десятью русскими пословицами».
Той, которой он успел при жизни посвятить хор «Аvе Мауа». А прежде у него она была Кармен и Анной Карениной на сцене — а в фильме с его музыкой была княгиней Бетси.
Той, с которой некогда, однажды им удалось сбежать от всех и спрятаться в глухом лесничестве — где «Майки изогнутая бретелька» была «как отпечаток шейки скрипичной». Той, кому теперь он посвятил уже «Мессу поминовения» — со строчками из Откровения Иоанна. Той, кого не было с ним рядом уже десять лет.
Она ушла из жизни в мае 2015-го. Майе Плисецкой было восемьдесят девять. Похорон не было. Великую балерину кремировали — и все эти годы урна с ее прахом хранилась у него. Теперь, 29 августа, он ушел на небеса за ней. Великий композитор. Родиону Щедрину было девяносто два.
Они оставили на этот случай завещание совместное — чтобы «тела кремировали», «оба праха соединили воедино и развеяли над Россией».
Когда и как теперь их прах вернется из Мюнхена домой, еще уточнят. Все эти дни в фойе Большого театра в Москве и Мариинского театра в Петербурге прощались с Щедриным. Не зря его друг Вознесенский замечал, что буквы «Щ» нет ни в английском, ни в немецком алфавите.
Щедрин — большое «Щ» русской музыки, прыгнувший с нами из века двадцатого в новый XXI век.
Так сложилось, что мы лично познакомились с Родионом Константиновичем и Майей Михайловной лет двенадцать назад, на репетиции щедринского «Левши» — тогда премьерой его оперы по скоморошьей повести Лескова готовились открыть Новую сцену Мариинки.
Сам факт знакомства не имел бы для читателей значения, если бы потом мне не пришлось летать к ним в Мюнхен, встречаться опять в Петербурге и Москве. И это тоже мелочи, наверное, если бы не одно «но»: он стал вдруг принимать такое теплое участие, так радоваться за меня, нахваливая вышедшую книжку, а потом так огорчался, что вторую я никак не напишу — передавал какие-то полезные книги, перезванивал, за что-то там благодарил и даже в последние месяцы слал через знакомых приветы. Странное чувство этой вот несоразмерности — что ему, великому, за дело до меня? — оставило во мне осадок горечи, растерянности, а может, и вины: будто не оправдал его надежд, увы. Но дело не во мне.
Ведь даже этот мелкий, незаметный штрих его судьбы скорее говорит о нем, о Щедрине. Не просто гении музыки — большом и сильном человеке.
На репетиции «Левши» Щедрин ужасно нервничал. Меня-то накрывали колокольчатые звуки, снежные волны, и все казалось волшебством. А композитору казалось, все ужасно — он не слышит жалейку, а «она дает важную красочку».
— Да что вам эта жалейка, — спрашивал я наивно в перерыве репетиции. — И без нее хватает красочек.
Он терпеливо, безо всякой позы или пафоса, мне объяснял, почему расширили оркестровую яму и для чего ему важны дудуки, флейты и волынки, и даже хакбрет — разновидность цимбал, о которой слышал даже не всякий музыкант. Нет тут мелочей, сказал он.
Ну а почему его в последние годы стал так волновать неуживчивый Лесков? — тут Щедрин стал терпеливо разъяснять о праведниках.
«Да, Лесков был никогда никому не угоден, без стаи, один, он и был праведником. Я ведь очень боготворю и Гоголя, и Пушкина, но Лесков мне кажется наиболее созвучным сегодняшнему, завтрашнему, послепослезавтрашнему на российской земле. И в этой опере мне важно противопоставить две формы бытия: рациональную и иррациональную».
Да где он видел в наше расчетливое время таких героев — непрактичных левшей?
«Вот тут,
— ответил мне Щедрин серьезно,
— я никак с вами не соглашусь. Помните народную поговорку: не стоит село без праведника? И опера моя об этом. В жизни и село не стоит, и Россия — без праведников».
Удивительное дело, кажется, слушать слова о праведниках от композитора, всю жизнь ломавшего и нарушавшего каноны.
Но это как раз то, что в Родионе Щедрине важней всего — в его судьбе и творчестве всегда был внутренний стержень, который и можно условно назвать русской национальной идеей. В нем сошлось то самое, что составляет идеальное проявление русской души в искусстве. Как так сложилось — вряд ли есть однозначный ответ. Гениальность всегда — загадка.
Родителей Щедрин боготворил: отец был музыкантом, преподавал, мать работала экономистом, но любила музыку. Дом в Алексине продали — чтобы сын учился. Он шесть лет жил в интернате при хоровом училище под руководством Свешникова. В 1947 году на конкурсе в училище его отметил сам Арам Хачатурян.
В пятидесятом поступил в консерваторию — и вспоминал даже на склоне лет с невероятной нежностью:
«После вступительных экзаменов родители купили мне путевку на 10 дней в дом отдыха на берегу Оки. Как бы в родные места, и отец был с Оки, и дед-священник с Оки. Комната в доме отдыха была на шестерых».
Чтобы не жить за счет отца, который получал зарплату скромную, — Щедрин студентом подрабатывал и в похоронном оркестре, руководил каким-то хором, играл, бывало, в ресторанчике. Все пригодилось — говорил потом:
«Это, кстати, дало и хорошую школу, чисто музыкантскую — поиграть немножко на контрабасе, на ударных, на кларнете или на трубе, не умеючи».
Событие в его судьбе — знакомство с музой Маяковского — Лилей Брик. В этом доме, умевшем ценить и пестовать подлинные таланты, он скоро познакомится и с лучшим другом — поэтом Андреем Вознесенским. И через много лет он повторит не раз:
«Когда-то я сказал, что люди, которые в моей жизни оказали на меня огромнейшее влияние, — мой отец, мой друг Андрей Вознесенский и Лиля Брик. И это правда».
При этом добавлял, что дом Лили Брик сыграл в его судьбе особенную роль, поскольку там он встретился с Майей…
Первый публичный успех пришел в 22 года — в 1954-м появился его Первый фортепианный концерт, он не забыт, исполняется по сей день. Фортепианную «Юмореску», написанную в 1957-м, играют до сих пор во всех российских музыкальных школах. В том же году в кинокартине «Высота» прозвучал его «Марш высотников» — и популярную мелодию «Не кочегары мы, не плотники» стала напевать вся страна.
Он помнил дикие встречи с интеллигенцией на даче у полупьяного Хрущева — оравшего нецензурно на Маргариту Алигер, нервную дрожь сидевшего напротив Паустовского. Потом все тот же непотребный крик Хрущева на поэта Вознесенского в Кремле. Все это стало важными зарубками в памяти.
Первый балет 1960 года — «Конек-горбунок» уже с Майей Плисецкой — ставится до сих пор. Его «Озорные частушки», концерт для симфонического оркестра, исполняются и сейчас.
Первая его опера «Не только любовь» 1961 года обнаружила в колхозном крестьянстве невиданные страсти. «А третья труба где?» Хор отвечал: «В Караганде». Героиня Варвара Васильевна, председатель колхоза, переборола себя, не стала разбивать семью.
«Мне Константин Симонов после премьеры сказал,
— вспоминал Щедрин,
— что опера провалилась, потому что боялись секса«.
Тем не менее в 24 года — в 1956-м — он уже стал членом правления Союза композиторов СССР. Потом секретарем Союза, в 1973-м — возглавил вместе с однокурсником Андреем Эшпаем правление Союза композиторов РСФСР. Прежде на этом посту был Дмитрий Шостакович.
И все же Щедрина в кругах либеральных станут за спиной или в лицо — и главное, что злобно, — укорять за эту многолетнюю службу в руководящих композиторских структурах. Время-то, конечно, рассудило: сколько дал отечественной многонациональной музыкальной культуре Союз под руководством Шостаковича и Щедрина. У этих композиторов — при том, что они из разных поколений — всегда сохранялись самые дружеские, доверительные отношения.
Шостакович поддержал и мощную щедринскую «Поэторию» (все по мотивам Вознесенского), с таким трудом пробившуюся к слушателям через дуболомов-цензоров.
Именно тогда Щедрин привел на оперную сцену Людмилу Зыкину, народную любимицу. Да, его диковинное произведение для поэта с хором и оркестром — кого-то напугало колокольным звоном. Но в нем вставал двадцатый век — советская история, неотделимая и составная часть истории российской, — и не случайно именно «Поэторию» и много лет спустя будут исполнять на юбилеях Щедрина.
А что потом? От щедринской «Кармен-сюиты» министра культуры Фурцеву отпаивали валидолом. «Уберите эти ляжки!» — кричала она приме Майе Плисецкой.
А что потом? Придут иные времена — и вот уже по шведскому Стокгольму выйдут феминистки с транспарантами — против щедринской оперы «Лолита».
Эту оперу вернет на сцену уже Валерий Гергиев — в Мариинке. Как вернет и оперу «Не только любовь», и не только.
Щедрин и Гергиев — особая страница. Счастье, что они нашли друг друга — и, как Щедрину в последние годы жизни оказался важен Гергиев, так Гергиеву — Родион Щедрин. Две огромные фигуры с безусловным профессиональным и нравственным авторитетом.
На сцене Мариинского театра прошел и до сих пор все время возвращается цикл Щедрина по Лескову, ставший центральным его в творчестве, — «Запечатленный ангел», «Очарованный странник» и «Левша».
Никак Щедрин (как, собственно, и Гергиев) не может уложиться ни в какие в рамочки.
Несочетаемое в его музыке — по-прежнему внезапно сочетается.
Жалейка слышится.
Рассказывают, Шостакович спрашивал у Щедрина, какое музыкальное произведение он взял бы с собой на необитаемый остров. Щедрин ответил без раздумий: «Искусство фуги» Баха. А Шостакович? «Песнь о Земле» Малера.
Проходит время, Шостакович спрашивает: не передумали? Щедрин опять назвал Баха, а Шостакович — Малера.
Плисецкая на этот счет язвила: он не замечает, как в теперешней Европе размывается культурная традиция, и скоро Бах будет ценнее для Востока, чем для Запада.
Конечно, все он замечал. Конечно, это наполняло его сердце печалью. Но он продолжал делать свое дело — писать великую музыку до последних дней.
Как тот левша и праведник.
По главному, большому счету — верный удивительно. И другу, и жене, великой Майе. Все, что написано в последние годы, дышало памятью о ней — как «Месса поминовения».
Дня три назад он присылал звуковое сообщение своей доброй знакомой Людмиле Дубовцевой, вдове композитора и музыковеда Валентина Тернявского: совсем ослеп, не вижу ничего, чувствую себя неважно, но держусь.
Он себе цену знал — при этом относился к себе с иронией, щек не надувал. Любил оценивать себя — или по-пушкински: «Ай-да сукин сын!», или по-блоковски: «Сегодня я гений».
А ведь и правда. И сегодня, и всегда.
Ведь гений.
Не читайте чьих-нибудь лукавых мемуаров — много их. А вот Щедрин один. Его послушайте.
И от себя скажу: за все спасибо, Родион Константинович. Простите…
Дословно
Родион Щедрин — о своих корнях:
«Мое детство прошло в маленьком городе Алексине, где мой дед был священником. Мы жили в Москве в плохих условиях, в коммунальной квартире, и родители отвозили меня в этот город надолго. На меня атмосфера этого тульского городка повлияла сильно: тогда ведь не то что телевизора, а радио не было, зато оставались «осколки» фольклора.
Помню, как в соседнем доме умерла женщина, как нанимали плакальщицу, и она профессионально плакала. Это было захватывающе красиво. Или вспоминаю, как пастухи выгоняли коров с берега Оки, как мы играли на свирелях. У меня мурашки шли по телу. Я на этом рос и впитывал это в себя.
Наш мир сейчас, конечно, что-то приобретает — новые технологии. Но многое теряет навсегда».