Большой театр включил в афишу «Петрушку» и «Жар-птицу».
Повод к тому был двоякий: фестиваль музыки Стравинского и личная любовь Валерия Гергиева к созданиям хореографа Михаила Фокина, поставившему оба балета в ранний период парижских «Русских сезонов» под главенством Сергея Дягилева.
Балеты на сцене Большого театра было поручено повторить Андрису Лиепе. Судя по всему, глава театра убежден, что от добра добра не ищут, и, раз есть признанное наследие, то нужно его возобновлять, а не ставить новые балеты на ту же музыку.
«Петрушка» — балет непростой, о чем говорит уже его занавес — полет своры чертей над ночным Петербургом. Это смесь детских воспоминаний Александра Бенуа о прогулках на масленичных ярмарках с балаганами, замешанная на идее музыки, лепящей, как говорил Стравинский, «образ игрушечного плясуна, внезапно сорвавшегося с цепи».
Смысл в том, что этот образ еще и маленькая трагедия, аллегория страдающей, угнетенной и бессмертной души, о чем красноречиво говорит финал балета. Аллегория, конечно, утоплена в пышной городской этнографии, но должна быть внятно показана и прочитана, иначе зрелище из театра масок превращается в набор бытовых картинок.
И важно показать, что спектакль в целом — тоже ярмарочный балаган, представляющий историю о Петрушке. В этом смысле балет Фокина – притча, театр в театре. Короче говоря, исполнителям нужно оправдать вывеску с названием заведения таинственного демиурга-Фокусника, владельца Петрушки, Арапа и Балерины – «театр живых фигур».
На спектакле, где была я, оркестром ГАБТа управлял Алексей Богорад, все ритмические сдвиги изменчивой партитуры («потешные сцены») приблизивший к традиционной балетной ровности. Экзистенции в этом было немного, но удобства исполнителям хватало.
«Колени вместе, ступни внутрь, спина согнута, голова висит, руки как плети», — так Фокин описывал своего Петрушку. Владислав Лантратов старался все это соблюсти, а его премьерская балетная стать, проступавшая сквозь требуемую «забитость», парадоксально не мешала. Наоборот, она придавала человечность персонажу «из опилок».
Марии Виноградовой не хватило, на мой взгляд, переживания глупости Балерины, а Игорю Пугачеву (Арап) – выразительности по линии тупого бездушия. Толпа на ярмарке, все эти ряженые, цыгане, гуляющие франты, мастеровые с будочниками, кучера с кормилицами, изображающие народные приплясы, подгулявшие купцы и прочие, исправно делала свое дело. Правда, несколько формально, с упором на декоративность а-ля рюсс, но таков видно, удел «Петрушки». Его постоянно так исполняют, за редким исключением .
«Балет нужен, русский сказочный балет, но, понимаете, для французов, для Парижа»,
— требовал Сергей Павлович, и соратники сделали ему такой спектакль.
«Жар-птица» — микст сюжетов русских сказок, одетый в нарядную обертку. Стараниями возобновителей сценографии с костюмами, Анны и Анатолия Нежных, нарядность местами стала нарядно-конфетной. К тому же не особо соответствующей первоначальному замыслу. Достаточно взглянуть на эскизы Головина и Бакста, чтобы это увидеть.
Впрочем, нынешние господа оформители благоразумно открестились от точности: в программке написано «на основе оригинальных эскизов». Так же поступил Лиепа, хотя и неофициально. Его «реконструкция» частично автономна от спектакля Фокина, чтобы это понять, стоит прочесть мемуары хореографа.
Но о чем говорить: в программке Большого театра указано «хореография Фокина, Андрис Лиепа – балетмейстер-постановщик». Таков реальный расклад.
Как и в «Петрушке», где декорации и костюмы Александра Бенуа тоже в версии Нежных, а танцы кое-где имеют привкус новизны. Впрочем, никому, кроме узких специалистов, это не интересно. Главное — красивая картинка, а она есть. Причем картинка не новая, ей почти 30 лет. Ведь Лиепа занялся Фокиным еще в 90-х годах, даже фильм-балет по «Жар-птице» сделал. А со средствами Большого театра красота и блеск умножились.
Единственная на сцене, кто хорошо запомнился – это Кристина Кретова (Жар-птица), с ее задорной властностью. Прочие персонажи, которым, впрочем, изначально не дано танцевальных поводов для самовыражения, воспринимались как функции.
Картинно-белокурый, заметный декоративными алыми сапожками Иван Царевич (Даниил Потапцев), который всецело сосредоточился на поддержках партнерши. Порхающая умильная Царевна Ненаглядная Краса (Антонина Чапкина). Не страшный, не мистический, сценически мелкий Кошей (Юрий Островский).
Толпа кикимор и билибошек, то есть свита Кощея, так же обстоятельно, как и ярмарочная толпа в «Петрушке», топталась на фоне сверкающей волшебной яблони. Можно было подумать, из каких корсаров и баядерок заимствованы эти пляски. Злой инфернальности в танце не было, как и в звуках оркестра. Возможно, она появится, когда не будет так жарко.
Прием публики был вежливый, но без особого энтузиазма. Собственно говоря, так всегда происходит на этих балетах в любом театре. И, как правило, их регулярно возобновляют, но в афише они не задерживаются (конечно, не в Мариинском театре).
Мало кто в зале прочитывает вселенскую трагедию «Петрушки», скрытую под ворохом ярмарочной этнографии. Так же как мало кто принимает всерьез привкус русского сувенира в «Жар-птице», которую, по-хорошему, нужно показывать на детских утренниках. Для артистов это большей частью экспонат из музея, для публики, как видно, тоже. Почтения к фокинской изобразительности много, интереса меньше.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
