В концертном зале «Зарядье» представили оперы «Пиковая дама» и «Сказки Гофмана». Оба показа прошли в рамках Зимнего фестиваля.
Музыка Чайковского оказалась в руках дирижера Ивана Рудина и Московского государственного симфонического оркестра. Участвовали два певческих коллектива: Большой детский хор имени Попова и Государственный академический русский хор имени Свешникова.
Был приглашен внушительный состав вокалистов. Лизу пела Елена Стихина, Германа — Иван Гынгазов, Графиню — Агунда Кулаева, Томского – Ариунбаатар Ганбаатар. Участвовали Екатерина Лукаш (Полина), Констатин Шушаков (Елецкий), да и вообще по вокальной части почти все было в порядке. Почти.
Гынгазов периодически покрикивал, а не пел, как он часто делает, непонятно зачем: все и так знают, что у этого артиста сильный и громкий голос. Монгольский солист, обладатель мощного баритона, не всегда пел чисто.
Больше всех очаровала Елена Стихина: вот оптимальный баланс вокальной яркости (при тонкости нюансов) и актерского наполнения партии. По поводу оркестра могу сказать, что не уловила принципов выстраивания музыкальной драматургии Чайковского. Ах да, еще открыли оркестровую яму.
Визуальный ряд определялся неровным равновесием между концертным исполнением и театрализацией. Режиссер Алексей Смирнов всеми силами пытался склонить зрелище к театру, для чего заставил сцену обломками колонн, балюстрадами и мебелью: кресло, скамья, кровать (покрытая зеленым длиннющим пологом типа карточного сукна).
Неясно, почему колонны сломаны с самого начала, хотя… это же душевный надлом у всех героев? Черный задник покрыт фото черновиков Пушкина. Режиссерская концепция настойчиво подчеркивает, что Герман не столько мрачен, «как демон ада», сколько нездоров на голову, а сильно внушаемая Лиза тоже не в себе: одержима романтическими любовными бреднями. Так может быть. Это, в общем, близко к истине оперного либретто. «Пиковая дама» — опера об одержимости. Только Смирновым это слишком прямолинейно высказано. А ведь дьявол кроется в деталях.
И почему хор сперва пел на виду, а во второй половине представления был убран за сцену? Наверно, нам хотели сказать, что за сценой – уже не живые люди толпы, как было на прогулке в Летнем саду или, допустим, на балу, а голоса в голове Германа.
Забавно, когда Графиня у себя в спальне не со взрослыми приживалками о своем прошлом разговаривает, но с девочками из детского хора, как будто у нее дома детский сад. Кстати, рабочие сцены, которые регулярно выходили менять расстановку реквизита, создавая условность зрелища, тут колонны повалили набок. Мол, и графиня — руина, и дом ее – тоже.
Елецкий читает свое обращение к Лизе по бумажке, как дурной поэт — свои вирши, а не как жених, от сердца. Неудивительно, что невеста встает и уходит, не дослушав, а ухажер меланхолично разговаривает с пустотой, «как чужд я вам и как далек». Я бы тоже ушла.
В начале Герман в виде мальчика бродит по сцене, тасуя колоду карт, а детский хор, услышав крик одного из участников «давайте играть!», коллективно садится на пол, чтобы сразиться, видимо, в подкидного дурака. В карты (пасьянс?) играют и в сцене с Полиной. Почти все с мала до велика одержимы картами. А когда Герман себя убьет в игорном доме, его товарищи по игре завернут покойника в зеленое сукно и посыплют сверток теми же картами. В воздухе при этом висят тушки черных воронов. Штук десять.
«Сказки Гофмана» были представлены Нижегородским театром оперы и балета в концертном исполнении, хотя относительно недавняя (2025) премьера основательно переворотила сочинение Оффенбаха. Начиная с добавления современной музыки и кончая разного рода экстравагантными нововведениями в сюжете.
В Москве ограничились традиционной музыкальной версией, и это хорошо. Ибо воссоздавать многогранную визуальность в ограниченных условиях концертного зала означает наверняка приблизить московскую публику к ситуации лакея в доме Антонии. Он в буклете спектакля описан так: «Бедный слуга Франц окончательно запутался во всех этих пертурбациях».
За пультом оркестра La Voce Strumentale стоял Дмитрий Синьковский, выбравший из возможных трактовок партитуры бодрое следование музыкальным фактам, но не формально, а согласно контексту. Так, в оркестре звучали и сатирические, и лирические, и философические нотки, но без педалирования. Кроме сцен с Олимпией, где заслуженно возник данс-макабр, и финала акта с Антонией, где решалась задача показать ее болезненный экстаз. Завершения многих музыкальных фрагментов делались в жесткой манере: я сказал — и точка. Впрочем, знаменитая Баркарола была полна плеска волн лагуны, хотя лишена беспечной неги.
Слушатель, внимая точно выстроенному инструментальному балансу, сам мог додумать надлежащее настроение. И понять, что в своей единственной и незаконченной опере Оффенбах во многом остался опереточным мастером с большой буквы, а также сложным насмешником, одновременно улыбающимся в адрес оперных штампов и принимающим их всерьез.
Говоря о солистах, прежде всего нужно сказать о Надежде Павловой, исполнившей всех героинь, от Стеллы и Олимпии до Антонии и Джульетты. Так было задумано на исторической премьере этой оперы, но далеко не всегда возможно для примадонн.
Сей творческий подвиг Павловой был проделан почти безупречно с тесситурной стороны, и на 95 процентов — просто великолепно. Какие трели, какие верха! И какое понимание разницы сценических характеров куклы, певицы и куртизанки. Ведь у каждой свое совершенство: точность бездушного механизма, душевная одержимость в страдании и обольстительное коварство. Хотелось, чтобы многие фрагменты певица бисировала.
Ее главный партнер Гофман (Сергей Кузьмин) большей частью трактовал своего персонажа как элегичного раба своих химер, внимательно слушающего внутренний неврастенический посыл («мой разум помутился»).
«В моем голосе есть мягкость и звучность, с одной стороны, и сила и пластичность – с другой, которых требует, в частности, французская музыка, поэтому она мне очень подходит»,
— говорил певец в интервью.
И это правда. Очень интеллигентный у Кузьмина был Гофман, даже кабацкую песенку про Кляйнзака спел без пьяного куража. Хотя в финале от очередного разочарования в любви возник личный пораженческий сарказм.
Кстати, к финалу Гофман — Кузьмин совсем распелся, чего нельзя сказать о его главном враге Линдорфе, он же Коппелиус, Миракль и Дапертутто: Сергей Теленков в венецианских эпизодах заметно устал.
А вот Валерия Горбунова (Никлаус, Муза, Голос матери Антонии) спела ровно и добротно от начала до конца, снабдив к тому же своих героев и героинь яркой актерской пластикой. А призыв Музы к Гофману «улыбнуться своей боли» напомнил об истоках творчества. Любого.
Майя Крылова
Музыкальный и балетный журналист. Неоднократно эксперт фестиваля "Золотая маска".
