Раде Радович: «Придет время, и люди поймут, что его музыка – это высочайшая классика»

В 2025 году празднуется 100-летие со дня рождения русского советского композитора Бориса Чайковского. Его ученик Раде Радович приехал из Боснии и Герцеговины в Россию, чтобы услышать звучание музыки своего учителя в залах, встретить друзей, поклониться могиле композитора.

Раде принял участие в дискуссии, которая была организована в день рождения мастера учредителем и директором Фонда сохранения творческого наследия Бориса Чайковского – Валидой Келле, побывал на концертах в Музыкальной гостиной дома Шуваловой и Концертном зале имени П. И. Чайковского.

К юбилейной дате организовано большое количество концертов, которые уже прошли и ещё будут проходить в течение осени. В ноябрьском концерте Фонда Бориса Чайковского в программу включено хоровое произведение Радовича.

В интервью Марии Смирновой-Старобинец Раде Радович рассказал о занятиях в классе своего учителя, об особенностях музыкального образования на Родине и о том, как он пишет свои сочинения.

— Раде, помните ли вы первый урок с Борисом Александровичем? Какие у вас были впечатления?

— Вы знаете, многие уроки были по сути первыми. Говорить о Борисе Александровиче очень сложно. С одной стороны, он был строг, с другой —очень доброжелателен. Он относился к студентам как настоящий родитель, но в то же время и как профессор. Я ходил заниматься к нему домой на Кутузовский проспект. И каждый раз с трепетом и радостью.

 — Были ли у Бориса Александровича определенные педагогические принципы, которых он придерживался?

 — Он много не говорил. Но каждое слово всегда попадало в цель. После наших занятий я долго думал, что он хотел до меня донести. С одной стороны, он говорил все очень ясно, а с другой — настолько глубоко, что нужно было задуматься о полном смысле его слов.

Наши занятия длились иногда по пять часов. Я у него занимался композицией и инструментовкой. Работы было всегда очень много. Он требовал от меня (и, наверное, от других) в каждом произведении вносить что-то новое, каким-то другим способом оформить концепт музыкального произведения.

Это было не так просто. В силу молодого возраста нужно было время, чтобы послушать много разного и уже на этом фоне внести свой взгляд в музыку. Но порой он мне говорил: «Иногда можно и повториться», то есть не надо слишком зацикливаться на новом.

А был случай, когда я заканчивал писать Струнное трио и не мог понять, как поставить точку в произведении. Борис Александрович, кстати, говорил, что заканчивать сочинение всегда очень тяжело. Он тогда сказал: «А давайте все сделаем наоборот! Например, там, где было форте, напишем пиано, что было у скрипки, будет у виолончели. Там, где была тема, сделаем инверсию. И всё это в реминисцентном, сокращенном изложении предыдущих тем».

В итоге я так увлекся, что у меня появилось очень много вариантов, как закончить произведение.

Если смотреть на его творчество, то понятно, почему он так говорил. В его творчестве так много нового! Каждое произведение не похоже на другое. Мало кто в мире музыки не только в XX веке, ну и раньше успел в своем опусе столько объединить.

Знаете, Борис Александрович жил в период музыкального экспериментализма. Тогда было очень сильное тяготение к каким-то интересным методам композиционных средств, техник, выражений. И это стало сутью вместо музыкального содержания произведения. Но он не гонялся за новаторством, а при этом был новым. И это самое главное. Это широкая палитра сочинений, соединяющая современное и традиционное.

Если говорить о программности, то в поэме «Ветер Сибири» это выше программности. В музыке поэмы я слышу широту просторов: они вневременные, они впитывают в себя все то, что там происходило: и радость, и горе. Думаю, что по вопросу соединения современного и традиционного ему нет равных в XX веке.

— Он ругал когда-нибудь студентов?

— Не то чтобы ругал. Он был не из тех, кто ругает. Мог показать выражением лица или просто замолчать. И тогда ты понимал, что что-то сделал не так.

Помню, у меня был творческий кризис. Работал над одним произведением, уже не помню, над каким именно. Прихожу на урок с двумя новыми тактами. Прихожу на следующей неделе – тупик, ни одного такта.

Обычно урок всегда заканчивался тем, что мы сидели за роялем и играли в четыре руки что-то из партитур. Это была не только классическая музыка, были партитуры современной музыки: Уствольская, Берг, Стравинский. Мы доиграли и сели за стол. Он долго молчал. Мне стало как-то не по себе. И вдруг он говорит: «Вы знаете, вам надо писать музыку». И опять молчание.

Иногда вообще без слов мы добивались какого-то решения. Ну, конечно, я сейчас не говорю о работе над композиционной техникой, о том, как мы решали определенные моменты в партитуре, например.

— Часто преподаватели учат нас многому, помимо профессионализма в музыке. Преподносил ли вам Чайковский уроки жизни?

— Конечно. Это личность высокоморальная: и в творческом плане, и в человеческом. Он бережно относился к студентам. Всегда спрашивал про все мои жизненные вопросы.

Например, когда у нас была война, он очень тонко чувствовал мои переживания и хотел помочь. В это время, помню, летом я остался здесь, в Москве, и работал в одной строительной фирме рядом с Новоспасским монастырем. Там какая-то югославская компания делала ремонт. Работал я там два месяца, чтобы были хоть какие-то деньги на жизнь.

И вот в начале августа ко мне подходит директор фирмы и говорит: «Раде, с тобой кто-то хочет поговорить по телефону». Я думаю: «А кто мне может звонить? Я один остался в общежитии на летних каникулах». Беру трубку, а там Борис Александрович. Говорит: «Здравствуйте, Раде! Как вы?». Я говорю: «Спасибо, Борис Александрович, я хорошо. Решил в свободное время немножко подзаработать». Он говорит: «А может быть, вам не надо работать? Давайте я вам помогу. У меня есть деньги».

Он это сказал очень бережно, ненавязчиво. Я очень долго думал, откуда он узнал номер телефона этой фирмы и узнал, что я там работаю? Даже у меня не было номера их телефона. По сей день для меня это загадка…

— А что вы написали под руководством Бориса Александровича?

— В целом то, что входило в программу студентов: струнное трио, кларнетовые пьесы, фортепианные, вокальные сочинения и др. Было много работы по инструментовке. Помню, как мы сильно увлеклись работой над оркестровкой фортепианной Прелюдии до-диез минор Рахманинова для большого симфонического оркестра.

— К сожалению, в мире не редкость, когда крупная значимая фигура становилась оцененной лишь спустя время, может быть, даже после смерти. Когда вы учились у Бориса Александровича, вы осознавали, что учитесь у яркого композитора современности?

— Конечно, было понимание того, что это крупнейшая личность нашего времени. Но тогда я был молодым человеком, студентом. Поэтому я не мог до конца осознавать силу, которой обладал Борис Александрович.

Я уехал из Москвы после окончания академии имени Гнесиных, когда мне было 24 года. С того момента прошло 28 лет. Конечно, сейчас я в полной мере осознаю силу музыки, которую он принес в этот мир.

— Можете рассказать об особенностях музыкального образования в Боснии и Герцеговине?

— У нас в академии есть отделение церковной музыки, достаточно редкое. Например, в бывшей Югославии в рамках музыкальных вузов нигде такого нет. В остальном у нас как везде.

Система образования такая же: шесть лет в музыкальной школе, далее училище и академия. Кстати, есть и частные академии. К сожалению, в последние годы у нас не много студентов, поскольку стало меньше жителей в Боснии и в других окружающих её бывших югославских республиках.

— А что вы преподаете?

— Я руководитель камерного хора, преподаю церковную хоровую музыку, и у меня есть несколько студентов по аккордеону и баяну, поскольку академию имени Гнесиных я закончил, помимо композиции, еще и по классу баяна.

— Переняли ли вы от своего учителя какие-то правила в преподавании?

— Конечно. И не только Бориса Александровича, но и всей музыкальной русской школы. Я учился в России, поэтому во мне укрепилась русская нить выражения в интерпретации и в работе над хоровыми произведением, и в работе со своими студентами.

— Можете привести какие-то конкретные решения в интерпретации?

— Формирование пластичности фразы, понимание широты дыхания звука, целостности музыкальной формы; эстетическое и стилевое чувство в определенном произведении, психологические решения в исполнительской подготовке и многое другое.

— За свою жизнь вы много написали сочинений?

— А про свои сочинения я бы не говорил (смеется). Позавчера в Шуваловской гостиной Михаил Турпанов исполнил Новеллу для фортепиано Памяти учителя, которая была написана после упокоения Бориса Александровича еще в студенческие годы.

— Борис Александрович писал сочинения для разных составов: и для голоса, и для сольных инструментов, и для оркестра. Для каких составов вы пишете свои произведения?

— Всегда интересно, когда в ансамблях сочетаются, скажем так, несочетаемые инструменты. Например, контрабас, туба, скрипка или еще что-то. Борис Александрович всегда предлагал мне такие ансамбли, в которых нестандартный состав. Но это непростая задача.

— Для церковного хора что-то писали?

— Для церковного — нет. Отношение к церковной музыке у меня очень строгое. И когда я учился, Борис Александрович говорил, что надо быть очень осторожным, когда хочешь работать с Богослужебными текстами. Делать излишние эксперименты не целесообразно.

— На Родине ваша музыка исполняется?

— На Родине вообще не исполняется моя музыка.

— А сочинения Бориса Чайковского?

— Иногда исполняются. Надеюсь, в будущем их будут почаще играть. В Музыкальной академии Восточно-Сараевского университета уже как два года существует вокальное отделение, где обучение проходит на русском языке. У нас учится восемь студентов из России, которые поют у меня в хоре. И вот именно в Сараево они побольше узнали о музыке Бориса Александровича, хотя они россияне.

У нас ежегодно проводится научная конференция «Дни Войина Комадини». В этом году я буду читать лекцию о Борисе Александровиче, и в рамках нее пройдет концерт, где студенты из России будут исполнять его вокальную музыку.

— К вам в Сараево приезжают современные музыканты из Германии, Австрии, что они показывают?

— Да, приезжают из западной Европы, но не так часто. Музыкальное образование и концертная жизнь у нас не так развиты, к сожалению, как бы хотелось. Нет приглашений, мало событий.

Когда музыканты приезжают, они исполняют много западной музыки, музыку современных авторов. Произведения русских и советских композиторов тоже играют: Прокофьева, Шостаковича. Если говорить о XX веке, то там, например, совсем неизвестна музыка Мясковского.

— Хотя его психологически углубленная, интровертная музыка вам должна быть близка, потому что вы тоже нация очень сдержанная.

— Да, вот именно. Достаточно хорошо мы не знаем своего классика, композитора Стевана Мокраняца. А как говорить в таком случае о Мясковском?

Это культурологическая проблема, заложенная в общественной обстановке и национальной государственной политике. Люди «сверху» не понимают, что такое настоящая культура. Так что говорить о Борисе Чайковском у нас очень сложно, потому что до него мы недостаточно знаем своих. Но, несмотря на это, будем стараться его популяризировать. Это одна из очень важных целей в моей жизни. Я считаю это своим долгом.

Борис Александрович не только гениальный русский композитор, он и великий мировой композитор. Придет время, и люди поймут, что его музыка — это высочайшая классика.

— Вы даете нам какую-то надежду на то, что скоро мы услышим ваше новое сочинение?

— Бог знает. Может, после московских встреч я опять стану активнее сочинять.

Беседовала Мария Смирнова-Старобинец