Иван Сканави: «Самое главное сокровище в нашей жизни — это человеческое общение»

В этом году виолончелист Иван Сканави присоединился к составу педагогов Четвертой Всероссийской виолончельной академии, которая в эти дни с огромным масштабом проходит в Москве. В интервью Татьяне Плющай музыкант поделился мыслями об игре на конкурсах, плюсах мастер-классов, педагогике, ценности человеческого общения и любви к камерной музыке.

— Иван, мы делали с вами большое интервью в конце 2022-го года, после вашей победы на Международном конкурсе виолончелистов имени Эммануэля Фойермана в Берлине — Grand Prix Emanuel Feuermann. Сейчас вы готовитесь к крупному, престижному Конкурсу имени королевы Елизаветы в Брюсселе. Как ощущения?

— Ощущение после победы кардинально отличается от ощущений перед конкурсом.

— Уже волнуетесь? Или еще нет?

— Скорее, чувствую ответственность. Но для меня это скорее ответственность перед музыкой, слушателями и немножечко перед самим собой.

Давно, еще перед Конкурсом имени Чайковского-2019, я говорил, что мой настрой — играть музыку. На предстоящем конкурсе этот настрой не меняется.

— Предыдущие опыты и победа на Гран-При Фойермана психологически помогают или, наоборот, привносят еще больше ответственности? Или все вообще не имеет значения каждый раз?

— Мне кажется, особого значения это не имеет. Конкурс имени Эммануэля Фойермана — скорее, нишевый, он известен среди виолончелистов достаточно хорошо. В Германии, в Европе он известен больше, в России его знают во многом потому, что в 2010-м на нем победил Александр Бузлов. Прекрасный виолончелист.

В этом году на Конкурсе имени Королевы Елизаветы будет выступать и моя замечательная коллега Маша Зайцева, выигравшая конкурс ARD — наверное, одно из самых престижных музыкальных состязаний, которые вообще есть. Думаю, спросить о том, «давит» ли победа, помогает ли она, можно у Маши. Если говорить о моей победе на Гран-При Эммануэля Фойермана, помогает она или мешает мне играть на конкурсе, я об этом даже не задумывался. Поэтому стараюсь даже не думать об этом.

Мне кажется, что премия на конкурсе — это очень хорошо, это может быть каким-то трамплином или помощью. Но в целом от наличия премии качество игры никак меняться не должно.

— Возможно, вы следили за Конкурсом имени Королевы Елизаветы, за его историей?

— Этот конкурс достаточно сильно выделяется в виолончельном мире в том смысле, что превращается в некий фестиваль, как, впрочем, практически любое крупное музыкальное состязание. Например, у пианистов таким примером можно назвать Конкурс имени Шопена.

Конкурс Королевы Елизаветы очень серьезно освещается в трансляции; шестьдесят участников в первом туре, тур идет пять дней. Ощущение того, что действо проходит не спеша, является серьезным и длительным событием — как долгий теннисный турнир, говорит о многом. Это запомнилось мне еще с прошлого участия. Если не ошибаюсь, я играл самым последним номером в первом туре, и на все пять дней отключил мобильный телефон, чтобы не попасть под влияние соцсетей.

Мне очень запомнилось ощущение погруженности в происходящее, отключение от внешних шумов. К тому же, всех участников, по традиции конкурса, поселили в замечательные гостевые семьи. Уровень стресса и переживания были высокими, но все же удалось абстрагироваться и погрузиться в такой… виолончельный «сплав». Удалось погрузиться в музыку, подготовку, абстрагироваться от конкурса, выйти на сцену и попытаться действительно что-то донести.

К сожалению, на тот момент я не оправдал ожиданий, но, тем не менее, считаю, что конкурс действительно особенный. Он позволяет исполнителю по-настоящему сосредоточиться на музыке и показать свой максимум. Мой опыт был таким. Возможно, у музыкантов, прошедших дальше, он был другой.

— Многие крупные популярные конкурсы освещаются в трансляциях. Трансляции — это в том числе и работа высококлассного звукорежиссера, который своим мастерством может улучшить звук, который мы услышим в прямом эфире. Во время Конкурса Клайберна даже вышла статья о том, почему мнение зрителей и мнение жюри так резко отличались — да потому что жюри слушают все вживую. На ваш взгляд, Иван, на что обращать внимание, когда слушаешь конкурс в трансляции? Что в уровне игры и даровании исполнителя можно понять и через экран?

— Это действительно очень хороший и сложный вопрос, и для меня в том числе, потому что я не понаслышке, а на собственном опыте знаю, какая гигантская разница может быть в звучании инструментов в микрофон и в звучании в зале в реальности. Поиграв на разных виолончелях я понял, что эта разница может быть колоссальной, даже вообразить себе сложно, насколько.

Случалось, что под руками инструменты звучали абсолютно по-другому, чем в зале. Под руками они звучали, допустим, сфокусировано и очень открыто, ярко, с небольшим серебром в звуке. В зале же неожиданно раскрывались мягко, тепло и объемно. И то же время, что звучало очень тяжело, объемно и округло под руками — в зале обретало какую-то форму, становилось более сфокусированным. В таких случаях остается уповать на звукорежиссеров конкурса, которые могут передать, как минимум, характер звука.

Думаю, фразировка и обращение со временем и некий музыкальный язык, артикуляция (в смысле произношения, а не в смысле четкости) слышны даже в хорошей трансляции. Конечно, слушать звук нужно, желательно, в зале, чтобы почувствовать эту атмосферу и объем. И чтобы оценить, как исполнитель формирует звук, какой формы звук в зале. К сожалению, это на данный момент возможно только вживую. Или к счастью.

— У вас есть фавориты-музыканты, участвовавшие в Конкурсе имени Королевы Елизаветы?

— Естественно, я следил за виолончельными конкурсами, там было много и моих друзей, и моих замечательных коллег. На Конкурсе имени Королевы Елизаветы играл и замечательный Иван Каризна, получивший пятую премию. Был замечательный польский виолончелист Мачей Кулаковски, ставший лауреатом. Эти ребята очень запомнились. На прошлом конкурсе совершенно замечательно играл Ибай Чэн, получивший лауреатство второй премии.

Я следил и за скрипичным конкурсом, который проходил два года назад. Шестеро финалистов — мои хорошие друзья, с которыми я учился в Кронбергской Академии и со многими из которых сыграл большое количество камерной музыки. Поэтому они все мне запомнились, за всех них я очень болел.

— То есть рассказы о дружности виолончелистов — это не миф?

— Ну, я думаю, что есть разные виолончелисты. Есть более дружелюбные, а есть менее. Наверное, мы, виолончелисты, просто расслабленнее, что ли. Мы все-таки сидим, а все скрипачи стоят, отчего напряжение в теле возрастает. Это тяжелый труд, не говоря уже об альтистах… это вообще отдельная история.

— А еще виолончелисты шутят хорошо!

— Лет 25 назад, когда я был маленький, меня впечатляли музыканты-виртуозы. Сейчас же самое главное, что меня интересует в исполнителе, — то, как он строит фразу и, безусловно, его звук. Как музыкант обращается со временем и красками.

— Есть ли такой момент, что у исполнителей на других инструментах вы учитесь тому, чему не научитесь у виолончелистов — и это можете применить в своей игре?

Абсолютно, безусловно. Опять же, мне очень повезло получить такой опыт и поучиться не только у пианистов и дирижеров, но и у скрипачей, альтистов, даже у контрабасистов. Когда учишься у человека другой специальности, разговор идет не о технологических и виолончельных вещах, а о музыке. То есть ты забываешь о том, что ты виолончелист, и вспоминаешь о том, что ты музыкант.

Я очень многому учусь от других инструменталистов. Там совершенно другое мышление по фразе, другое отношение к звуку, его форме и формированию. Другие представления о том, как действительно может двигаться фраза и как по-разному можно интерпретировать то, что написано в нотах. Учишься многому.

— Вы обращаете внимание на звук, фразировку, на объективные профессиональные вещи. А как же харизма исполнителя — она чувствуется в зале? Способна повлиять на вас сильнее, чем профессионализм?

— Сложно сказать, что такое харизма, и у каждого она своя. У Андраша Шиффа своя харизма — в этом спокойствии и практически религиозном отношении к музыке. Если говорить о виолончелисте и композиторе Джованни Солима, которого я очень люблю, его харизма выражается совершенно по-другому.

Наверное, а для меня абсолютно точно, харизма исполнителя проявляется в экспрессивности и в полной свободе, в полном отсутствии правил в моменте исполнения. И в этом смысле, конечно, чувствуется, когда у музыканта есть что-то свое — то, что называется «персоналити», уникальность.

Есть много хороших музыкантов, которых очень сложно отличить. Есть же музыканты, с первого звука которых слышно, что у них есть свой голос и им есть что сказать. Это, конечно, чувствуется.

— Случается ли соблазн, когда хочется и себя в музыке показать, но при этом ты понимаешь, что это… немного не туда? Это красиво, классно, элегантно, но композитор не о том писал?

— Соблазн, конечно, случается, и думаю, что очень многие ему поддаются. И я в том числе, к сожалению. Порой, может быть, ввиду неопытности в некоторых произведениях или просто потому, что так в моменте захотелось, «выкидывал» какие-нибудь фразочки, которые можно было сыграть более спокойно.

В этом путь музыканта: стремиться, чтобы собственное «я» не мешало музыке. Не то чтобы в игре не должно быть частички тебя, или сочинение не должно быть проведено через тебя. Я считаю, очень хорошо, если в игре слышен исполнитель, интерпретатор. Лично для меня очень важно, чтобы исполнение не было очередным безликим прочтением шедевра. И в то же время для меня принципиально, чтобы в произведении сохранялся замысел композитора.

Помню, как-то у Теодора Курентзиса спросили: как вам удаются такие свежие интерпретации, как у вас получается? На что он ответил: я просто взял ноты и сыграл все, что в них написано. Порой интерпретация может казаться вызывающей, но если послушать музыку с нотами, можно увидеть, что на самом деле по тексту выполнено все, что сказал композитор. «Акценты» могут быть на других моментах, и поэтому произведение неожиданно начинает сверкать новыми красками.

— Хотелось бы коснуться ваше педагогической деятельности. Недавно вы давали мастер-классы в проекте Анастасии Ушаковой «Новая школа», и вот уже дебютируете как педагог на Всероссийской виолончельной академии. У вас есть опыт преподавания, а как вам такой открытый формат занятий, как мастер-класс?

— Действительно, в свои годы я преподавал достаточно много, в основном, это были индивидуальные занятия. Ко мне приходили ребята, которым было интересно что-то узнать или спросить совета. Я преподавал и в России, и в Германии, иногда проводил мастер-классы.

Мастер-классы «Новой школы» имели, скорее, камерный формат, а вот то, что мне предстоит на Виолончельной академии, где будет много людей и прямая трансляция, совсем другое.

 Я считаю, что мастер-классы — это определенный обмен между педагогом и учеником, где ученик может для себя что-то почерпнуть. Глубокая тщательная работа все-таки должна выстраиваться постепенно, в течение нескольких уроков. Мастер-классы, в моем понимании и опыте, про то, чтобы дать правильные импульсы, возможно, коснуться каких-то глубинных тем.

Дальше уже зависит от ученика: сколько он может взять, что может развить из советов, как может применить полученные знания в других произведениях. Так что мне кажется, что формат мастер-классов, безусловно интересен и имеет право на жизнь. И должен существовать, потому что для ребят это тоже хорошее начало! Педагогу также всегда очень интересно поработать в таком формате, он ведь дарит общение с залом.

Я сам хорошо знаю, каково играть на открытом мастер-классе: все смотрят, как тебя учат, как тебе говорят, что нужно делать. Это тоже реальное чувство. Немного концертного стресса в копилку, который, вообще-то, в плюс для артиста. Все обыгрывания перед публикой, будь то мастер-класс или игра для близких друзей, или концерт в Большом зале консерватории — все выступления, по моему опыту, помогают произведению окрепнуть. И человеку тоже.

— По вашему опыту, КПД занятий больше, когда учитель с учеником «смотрят в одну сторону», либо когда есть некоторое сопротивление, препятствие? Или это все химия сплошная, как пойдет — неизвестно?

— Это абсолютно химия, как пойдет неизвестно каждый раз, и каждому человеку нужно что-то свое. Одному ученику важно, чтобы ему все время показывали, пока он не окрепнет и не обретет свое мнение. Кому-то, наоборот, нужна дискуссия с педагогом, студент хочет ставить под сомнения другие мнения, таким образом продолжая расти и задавая новые вопросы. С кем-то действительно лучше смотреть в одну сторону и совместно изучать произведение.

С какими-то учениками складывается, с какими-то абсолютно нет. Есть педагоги, которые понимают, что одному и тому же студенту в данный момент нужен очень строгий педагог, который будет держать его в ежовых рукавицах. Потом, когда студент окрепнет, его можно отпустить и немножко с ним по-дружески поговорить. Мне кажется, педагогический процесс зависит от времени и от человека.

— Какие качества, на ваш взгляд, противопоказаны для учителя?

— Мне сложно думать в таком негативном ключе… Наверное, учителю противопоказана нелюбовь к людям, отсутствие эмпатии и отсутствие человечности. Вот это самое главное. Ну и, конечно же, отсутствие профессионализма. Если человек профессионален и у него есть сердце, все должно получиться.

К тому же, кому-то от природы дано преподавать, другим же бывает сложнее объяснять что-то. История знает великих педагогов, которые выходили из себя после пяти минут занятий с учеником, но при этом добивались прекрасных результатов. Я не фанат такого стиля, но он существовал и, может быть, существует до сих пор.

— Ваши мастер-классы в «Новой школе» слушали и ваши родители, которые тоже музыканты. Как они оценили вашу работу?

— Поскольку в Москве я бываю очень редко, мои родители и близкие друзья используют любую возможность увидеть и послушать меня еще чуть-чуть подольше, чем просто пересечься.

Мне очень повезло с родителями в том смысле, что они меня поддерживают во всем хорошем. Да, я преподавал, это все очень хорошо и очень важно. Но в моем возрасте есть вещи, которые гораздо важнее и интереснее, чем сыграть «Пульчинеллу» Стравинского или сонату Бетховена. Для меня сегодня ценнее человеческие отношения и жизнь. Мы обменялись парой слов о мастер-классе, поделились впечатлениями о ребятах, занятиями с ними. Мои родители всегда очень доброжелательны ко мне, за что я очень благодарен.

— Вы учились и в России, и в Германии. Повлиял ли на вас «микс» разных школ? Есть ли какие-то принципиальные моменты, которые грубо говоря, пришлось переучивать или открывать заново?

— Я учился у Алексея Николаевича Селезнева, у Тамары Георгиевны Алексеевой, немножечко — у Ольги Борисовны Галочкиной и Александра Израилевича Рудина. Моим педагогом был и Вольфганг Эмануэль Шмидт, который учился у Мстислава Растроповича и у Давида Герингаса. По сути, Вольфганг Шмидт — это русская виолончельная школа.

Кардинальной разницы между школами я сейчас не вижу. Как мне кажется, есть, скорее, разница в отношении к композиторскому тексту. Раньше от виолончелистов и скрипачей я мог слышать такую фразу: мне «шеф» сказал — возьми мои штрихи и пальцы. И для меня это всегда был вопрос. В моих нотах, я могу даже показать, практически никогда нет пометок, я всегда стараюсь следовать тому, что написал композитор. Поэтому если говорить о различии школ, думаю, оно в отношении к композиторскому тексту, и в России оно более свободное. И здесь мы опять приходим к одному из первых вопросов в интервью о том, что нужно быть верным композиторскому замыслу.

Другая разница, которая не совсем связана с процессом обучения, в том, что в Европе, по моему опыту, есть доступ к хорошим и качественным инструментам, если говорить о виолончелях. Это немного откладывает отпечаток на то, что человек мог бы еще больше раскрыться, имея хороший инструмент. Конечно, это большая удача.

И третий пункт — немного другое отношение к камерной музыке. Когда я учился в Московской консерватории, были ребята, которые действительно серьезно занимались ансамблем, квартетом, погружались в произведения. Но для большого количества студентов камерная музыка — это за неделю до зачета написать профессору и спросить, какой репертуар сдавать, чуть ли не с листа прочитать сонату, быстренько ее «сделать» и сдать.

В Германии, во всяком случае в заведениях, где я учился, камерной музыке уделяется гораздо больше времени. Мы играли несколько серьезных камерных сочинений в месяц. Это были и струнные квинтеты, и фортепианные квартеты, секстеты. Такую практику было бы очень полезно применить и здесь.

Наверное, эти три пункта являются для меня разницей между виолончельными школами.

Что касается каких-то традиций виолончельной игры, отношения к вибрации, к тому, как нужно держать смычок, здесь сказать сложнее, ведь давно очень многое перемешалось и переплелось. Если послушать разных виолончелистов разных стран, вряд ли мы услышим кардинальную разницу. Если она и будет, то вряд ли из-за школы, скорее, из-за самого исполнителя и его личности, артистической индивидуальности.

— К слову о камерной музыке. Какими сочинениями можно в нее влюбить, с чего начать открывать этот красивый мир?

— Возможно, это немного клише, но я был в полном восторге от второго фортепианного квартета Форе. Мы играли его в прошлом году, совершенно замечательная музыка, особенно 3-я часть. Очень известные, но от этого не менее прекрасные секстет Чайковского «Воспоминания о Флоренции» или квартеты Бородина. Также мы играли третий квартет Бартока — очень сложная вещь, но действительно великое произведение.

Интересно, что все знают «Американский» струнный квартет (№12) Дворжака, а есть у композитора и «Американский» квинтет, опус 97. Совершенно замечательная музыка, которая была мне неизвестна до того, как мы начали ее играть. Мы получили огромное удовольствие от исполнения, даже сделали запись.

Также прекрасен квинтет Шуберта с двумя виолончелями. Это, конечно, хит, который все знают, но я не мог его не отметить. Ну и как же без Брамса! Не говоря уже о бесчисленном количестве красивейших сонат: Рахманинов, Франк …

— Что лично вас привлекает в камерном музыке? Ее красота?

— В камерной музыке меня привлекает игра с людьми, которым интересно посредством музыки общаться, с которыми ты находишь общий язык. У вас есть общие цели, желание играть музыку и погрузиться в произведение.

Слава Богу, у меня есть возможность играть в ансамблях со своими близкими друзьями, прекрасными музыкантами и высококлассными исполнителями. Это, конечно, приносит еще больше удовольствия. В этом и есть суть камерной музыки: она дарит человеческое общение. Как говорили великие, самое главное сокровище в нашей жизни — это человеческое общение.

— Еще один ваш друг, виолончелист и композитор Георгий Гусев, который в этом году также присоединился к педагогом Всероссийской виолончельной академии, не так давно посвятил вам Сонату для виолончели и фортепиано. Теперь же ее играют и многие другие виолончелисты. Чувствуете музыкантскую ревность?

— Нисколько. Гоша действительно написал мне Сонату, и на данный момент (думаю, что уже не секрет), пишет для меня еще более крупное сочинение. И я очень рад тому, что исполнители интересуются его музыкой и его Сонатой для виолончели и фортепиано, потому что она этого заслуживает. Я желаю этому сочинению большую и долгую жизнь.

Вся музыка Гусева, я считаю, уникальная, всегда ее рекламирую и рад, когда ее исполняют хорошо. Богдан Ефремов взял Сонату Георгия для нашего мастер-класса, мне было приятно увидеть ее в программе. Знаю, что Сонату записал мой хороший друг, виолончелист Илья Яшин. Я всегда очень рад, когда вижу, что произведение получило путевку в жизнь.

— Вы дебютируете в качестве педагога на Четвертой Всероссийской виолончельной академии. Чего вам хотелось бы получить от этого события — и каким настроением поделиться самому?

— Во-первых, я очень рад, что этот проект существует и что у ребят есть такая потрясающая возможность. Когда я учился, такого не было, а если что-то и происходило, то редко и не так масштабно.

Я очень рад, что Настя Ушакова, я и лично говорил ей об этом, делает такое большое дело. Мы все очень рады, что оно есть — тем более сейчас, когда, как известно, по многим причинам достаточно сложно поехать в Европу, чтобы получить мастер-классы известных исполнителей и педагогов, пообщаться с разными музыкантами.

Замечательно, что люди могут заниматься таким прекрасным делом, как музыка, и приносить хотя бы немножечко гармонии и света в этот мир.

Беседовала Татьяна Плющай