В преддверии IV Виолончельной Академии Анна Коломоец пообщалась с виолончелисткой Ольгой Галочкиной. В беседе они обсудили традиции виолончельной школы, а также Ольга Борисовна рассказала о том, как найти свою нишу в профессии и почему сцена необходима педагогу.
— Ольга Борисовна, ваша мама и педагог — Наталия Николаевна Шаховская, в ЦМШ вы учились у Стефана Тимофеевича Кальянова. Что из их методики вы восприняли и пронесли через всю свою карьеру?
— Стефан Тимофеевич Кальянов — продолжатель школы Галины Козолуповой, он также был ассистентом Мстислава Ростроповича. Стефан Тимофеевич — человек спокойный, очень последовательный, педагог с четко выстроенной методикой. От него я взяла стремление к тому, чтобы занятия проходили в спокойном темпе, соответствующем скорости развития ученика.
В наше сумасшедшее время мы вынуждены всё делать быстро, всё время спешим, но в педагогике важно соблюдать баланс между скоростью и последовательностью. И еще: постановка рук должна быть сделана сразу и качественно — с детства. Здесь точно никакой спешки не может быть.
— А что вы взяли от мамы?
— От Наталии Николаевны я взяла очень многое. Прежде всего в ее классе прошли все мои студенческие консерваторские годы, ассистентура-стажировка. Я переняла у нее индивидуальный подход к каждому ребенку.
Казалось бы, всех мы учим одному и тому же, но путь у каждого свой, характер разный. Мама умела находить ниточки к каждому ученику, она была доброжелательна ко всем несмотря на то, что она была значительно жестче и тверже меня. Главное: независимо от того, насколько способный ученик перед тобой, — педагогу должно быть интересно.
Если ребенок не очень одарен музыкально, но он тянется к знаниям, у него виден прогресс — это всегда увлекательная задача. А вот с талантливыми — иная история. Там работает принцип «не навреди». Они часто и сами могут многого достичь, но их нужно направить, найти подход, договориться.
— Каково это — учиться у мамы? Обычно родители занимаются с детьми с раннего детства, а у вас получилось наоборот.
— Мама не была детским педагогом. Она всегда говорила, что с детьми не занимается. И со мной — в том числе.
Есть история, которую я часто рассказываю. Я начала заниматься на виолончели в семь лет — по нынешним меркам поздно. Мама всегда считала, что человек должен заниматься сам, поэтому меня с ранних лет приучали к самостоятельности. Однажды в первом классе я сидела занималась в своей комнате, она вошла поливать цветы и увидела, как я держу смычок. Тогда она сказала: «Как ты держишь смычок? Что это такое?». Будучи упрямым ребенком, я ответила: «А Стефан Тимофеевич мне сказал вот так!». Мы начали спорить, я топала ногами, кричала, доказывала свою правду. И мама сказала: «Ах так!» — и закрыла дверь с другой стороны. И долго ее не открывала (смеется)
Первый серьезный урок с ней состоялся в одиннадцатом классе. Я играла Шестую сонату Боккерини с нашим легендарным концертмейстером Азой Магомедовной Аминтаевой. Ей казалось, что я делаю что-то не то, и она попросила маму меня послушать.
В консерватории я уже старалась впитывать всю информацию от мамы. Но это не всегда было просто. Эмоции, которые не возникают по отношению к чужому ребенку у педагога, у родителя возникают в первую очередь (улыбается). Когда у твоего собственного ребенка что-то не получается сразу — сложно сдерживать эмоции.
— Неужели Наталия Николаевна почти не участвовала в вашем обучении на виолончели на раннем этапе?
— Я росла в доме, где постоянно звучала музыка, всегда были студенты, репетиции, разговоры. Я присутствовала при обсуждениях, ходила на концерты, общалась с разными музыкантами. Мои знания, мой характер — всё формировалось в этой среде. Однако от мамы не исходило гиперопеки. То, чему учили в школе, можно было выполнить самостоятельно, имея голову на плечах.
— В вашем педагогическом подходе важны спокойствие и последовательность. Но в преподавании иногда встречается иная манера — более жесткая, основанная на постоянном сравнении и конкуренции. Как вы к этому относитесь?
— Есть, конечно, разные способы преподавать специальный инструмент… Я тоже иногда могу повысить голос, но мне кажется, мотивация должна быть в другом — в любви к музыке и в воспитании человеческой совести. На ребенка можно иногда накричать, но ломать психологически — это не приемлемо.
— Как вы считаете, можно ли без конкуренции и без жестких правил вырастить профессионала?
— Во всем должна быть мера, нужна дисциплина! В профессиях, связанных с постоянным тренингом, никакой ребенок по доброй воле не будет сидеть по восемь часов заниматься, приходится себя заставлять. Тепличные условия — это идеально. Хорошо, когда есть родитель, который сопровождает ребенка на всех занятиях в комфортном для него темпе. Но это доступно не всем.
Насчет конкуренции: да, мы можем не сравнивать детей, но мы можем дать им понять, что их будут сравнивать всю жизнь — на конкурсе, на работе. Всегда есть кто-то лучше, а кто-то хуже.
У мамы была любимая фраза, которую она повторяла и мне, и студентам: «Каждый должен о себе правильно понимать». Нужно осознавать свои сильные и слабые стороны: уметь работать над недостатками, уметь продемонстрировать свои преимущества. Главное понимать, что кто-то может быть сильнее, быстрее, успешнее, ярче, а кто-то слабее. Это не хорошо и не плохо. У тебя есть твоя ниша.
Замечаю, как часто бывает, что ребенку всё детство говорят, что он гений, а потом он вдруг понимает, что не первый. Особенно это распространено среди мальчишек пятнадцати-шестнадцати лет, которые приезжают учиться в столицу из других городов. Часто адаптация происходит очень сложно, многие ломаются, умение найти свое место и в жизни, и в профессии очень важно.
— Вы активно ведете концертную деятельность, выступаете в ансамблях. Что вам ближе — педагогика или сцена? Как удается их совмещать?
— По воле судьбы педагогика сейчас занимает больше времени, но сцена для меня необходима. Если бы я не выступала, во-первых, я бы сошла с ума, а, во-вторых, — мне нечего было бы дать ученикам. Я могу научить только тому, что умею сама или чему учусь. Хорошо, когда с маленькими музыкантами работает последовательный педагог-методист, но для обучения подростков и студентов нужен педагог играющий.
— А как преподавание помогает вашему сценическому опыту?
— Я заметила, что как-то иначе объясняю ребятам те или иные приемы, анализирую свои действия, да и сама решаю свои же исполнительские задачи гораздо быстрее.
— Вы играете и классику, и свежую, только что сочиненную музыку. Считаете себя универсальным музыкантом?
— Не знаю, что такое универсальный музыкант. Наверное, это все-таки шире того, чего я умею. Изначально так сложилось, что у меня была подруга — дочь одного известного композитора. Именно она меня привела в композиторскую среду. С того времени современная музыка стала моей постоянной спутницей.
Я долгое время являюсь солисткой ансамбля «Студия новой музыки». Между прочим, датой основания этого коллектива считается поездка на Фестиваль русской музыки в Эвиане, который проходил под руководством Мстислава Леопольдовича Ростроповича. Московская консерватория отправила туда симфонический оркестр, и в дополнение собрали еще небольшой ансамбль для исполнения оперы Владимира Тарнопольского на либретто И. Масленниковой в постановке Бориса Александровича Покровского. Этот спектакль ставился под управлением Ростроповича. Это и считается теперь моментом основания ансамбля.
В этот ансамбль отобрали студентов, которые, по мнению педагогов, могли справиться с такой ответственной и непростой миссией. Музыка была совершенно новая, для нас тогда непонятная. Новый язык, новая нотация, новые способы взаимодействия в ансамбле.
Я съездила в Эвиан, а потом спокойно поступила в ассистентуру-стажировку и занималась своей жизнью. Так сложилось, что следующая моя встреча с этим коллективом произошла в 1999 году. И с этого моменты мы уже стали неразлучны (улыбается).
Вообще, я считаю, что музыка делится только на хорошую и плохую, а каким языком она написана — вопрос второстепенный. Современному исполниьелю необходимо владеть разными музыкальными “языками”. Хотя, могу сказать, что музыка эпохи романтизма мне ближе по темпераменту и арсеналу средств.
— Что для вас плохая музыка?
— Графомания. Когда есть умозрительная конструкция, часто вторичная, и в нее не вложено ни капли души, ни идеи. Это может встретиться в любом веке.
— За тридцать лет вашего сотрудничества с ансамблем «Студия новой музыки» как изменилось отношение публики к современному репертуару? И как изменились сами композиторы?
— Приятно то, что сейчас у нас появилась своя аудитория. Порой на самые сложные программы приходит много молодежи — не только музыканты, но и ребята из IT-сферы, физики. Это понятно: там ведь много пересечений с математикой. Да вы и сами можете заметить, что сейчас появилось множество молодых ансамблей, которые занимаются пропагандой ультрасовременной музыки. Ведь если бы не было аудитории, не было бы спроса — не было бы и их.
Композиторы тоже изменились. Молодое поколение осваивает совершенно другой язык. Сейчас все очень увлечены перформансами…
— А при игре на виолончели вы тоже до сих пор открываете новые исполнительские приемы?
— Это нескончаемый процесс. Но сейчас это не столько поиск звукоизвлечения, сколько поиск применения инструмента в современном контексте — в «дуэте» с электроникой, в необычных ансамблях. Многие приемы уже устоялись, даже уже есть устоявшаяся система записи, хотя тридцать лет назад это было ещё невозможно себе представить.
— По-вашему, какой должен быть звук у современного виолончелиста?
— Современный виолончелист должен звучать соответственно художественным задачам. Шостакович — один звук, Вивальди — другое, Лахенман — третий. Время требует быть универсальным, уметь быстро подстраиваться, меняться. Но высокое качество звука виолончели — это первостепенная необходимость. Этот инструмент охватывает все тембры человеческого голоса, здесь без сочного, красочного звука не обойтись.
— На одном из мастер-классов вы давали советы молодым музыкантам начинать день с зарядки для рук, чтобы укрепить пальцы. Существует ли у вас собственный ежедневный ритуал перед выходом на сцену?
— Сложно так сказать… Моя жизнь — это тридцать восемь учеников, трое детей, внук… Мой ритуал — вовремя успеть добежать до сцены из-за кулис, ведь забот очень много (смеется). Особенных ритуалов у меня нет, а вот у мамы были талисманы — игрушки, которые сидели у нее на футляре. Она сажала их перед концертом.
— В этом году проходит уже четвертая Виолончельная академия. И вы будете участвовать в этом образовательном интенсиве уже третий раз. Насколько востребован такой формат?
— Это замечательное начинание Насти Ушаковой. За три дня происходит столько событий! Молодые музыканты уходят с горящими глазами, для них — это мотивация для развития. Возможность пообщаться с педагогами-мэтрами, оказаться с ними в одном помещении — настоящее счастье. Молодые исполнители могут посмотреть на одни и те же проблемы с разных сторон. И еще важнее, что Академия не бросает своих участников, она опекает ребят — следит за их успехами, приглашает на концерты.
— Какие у вас планы на эту Виолончельную академии?
— У меня будет мастер-класс и беседа, посвященная Наталии Шаховской, приуроченная к её 90-летию.
— Как вы оцениваете современный уровень виолончельного исполнительства?
— Уровень молодых исполнителей на Западе и у нас сейчас очень высок. Технически ребята играют почти безупречно. Но в России уровень разный, городов с крепкими виолончельными классами осталось немного.
Нужно учитывать еще один момент: виолончель — дорогой инструмент, она находится в другой ценовой категории, чем та же скрипка. И родители, когда выбирают инструмент для ребенка, сталкиваются с этим. Но всё зависит от личности. Появляется в провинции талантливый, заинтересованный педагог — и всё там расцветает. Но таких людей мало, как и во многих других профессиях…
Беседовала Анна Коломоец