XI фестиваль музыкальных театров «Видеть музыку» открылся в Москве: его инаугурационным событием стала «Пиковая дама» – работа Музыкального театра имени Федора Шаляпина из Северной столицы.
Три месяца на сценах столичных театров будет царить «Видеть музыку»: грандиозный фестиваль-праздник вновь проводит Ассоциация музыкальных театров России при поддержке отечественного Минкульта и Президентского фонда культурных инициатив.
Все жанры музыкального театра традиционно представлены в афише фестиваля, а его география охватывает не только российские театры от Петрозаводска до Якутска, но и выплескивается за пределы нашей страны – на московских сценах ожидаются гости из Белоруссии и Узбекистана.
В этом году на фестивале определенно царит его величество мюзикл – спектаклей этого жанра больше всего в афише. Но и его великовозрастной родственнице опере нашлось место, в том числе и привозной, что невероятно разнообразит столичную афишу. И стартовал спектакль именно с оперного полотна, да еще и архиответственного: питерский Театр Шаляпина привез в Москву opus magnum Петра Ильича Чайковского, представив его в весьма необычной и неожиданной интерпретации.
Премьера спектакля прошла на сцене Эрмитажного театра (поскольку собственное здание шаляпинцев – бывший Ленинградский мюзик-холл – находится на реконструкции) летом прошлого года и уже тогда наделала много шума среди критиков и меломанов-театралов города на Неве. Теперь новинку смогли оценить и в столице: ее показ прошел на сцене «Новой оперы» имени Евгения Колобова.
На черном занавесе, которым закрыта сцена до начала действия, публика видит силуэт растрепанной, взъерошенной вороны – это одновременно и некая пародия на изображение чеховской чайки в МХТ, и очевидное программирование аудитории на не просто мистическое, но инфернальное содержание будущего действа: от подобного образа ждать чего-то приятного априори не приходится. «Пиковая дама» и вправду – вещь совсем невеселая, полная мистики и социальных противоречий, но режиссер питерской версии Илья Архипов подошел к раскрытию ее содержания еще более радикально, чем то задумывалось братьями Чайковскими – композитором и либреттистом.
У него инфернален сам Петербург, в котором разворачиваются события спектакля – вот что-что, а локацию перепутать никак невозможно даже тем, кто не знает содержания ни повести Пушкина, ни оперы Чайковского – силуэт Петропавловки или решетка Летнего сада узнаваемы любым: они тут нарисованы на заднике с помощью видеопроекций Вадима Дуленко.
Тогдашняя имперская столица подана в ядреной цветовой гамме: господство похоронно черного и ядовито красного в спектакле тотально, отчего токсичность локуса не вызывает никаких сомнений, а резкий, контрастный свет Татьяны Яцюк усиливает ощущение запредельной опасности места действия.
В этом «проклятом месте» на все времена – эклектичность костюмов Алены Песковой, в которых лихо перемешаны три века города на Неве настаивает на вечности этой «черной дыры мироздания» – в избытке обитают малосиматичные люди: глумливый социум, затянутый в черное и с элементами вороньего убранства или даже с целыми птицами на костюмах и головных уборах, начинает издеваться над Германом и сводить его с ума буквально с первых тактов оперы.
Сам же герой, хоть и весь в белом, однако, сущий оборванец – на нем рубаха в показательных дырках, что решето: противостоять гламурно-инфернальному обществу, которое, по мысли режиссера, вечно пребывает в состоянии подиумного дефиле (то есть вечной показухи, бравируя роскошью и вседозволенностью), он не в силах.
В финале мы видим героя не умирающим (хотя Елецкий вроде бы и стрелял в него – его руку направлял призрак Графини, обернувшийся Лизой), а сошедшим с ума, перебирающим карты в спустившейся с колосников золотой клетке, в которую он не мог не угодить, имея в виду изначальный фатализм контекста. Тут Архипов пытается свести Пушкина и Чайковского «в один флакон» – невыполнимая задача, над которой бились многие, начиная с самого Мейерхольда: но каждое новое поколение режиссеров хочет набивать свои собственные шишки вновь и вновь – тут уж ничего не поделаешь.
Оригинально режиссер расправляется и с Графиней: уставшая от жизни светская львица, отнюдь не «осьмидесятилетняя карга», а высокородная модница, определенно ждет того самого «третьего, кто страстно любя», то бишь Германа – она и пистолет припасла для его прихода, и пулю пускает себе в живот абсолютно добровольно и осознанно.
Прочие персонажи также поданы нетривиально. Лиза весь спектакль мечется между душевной чистотой и бездной (черно-белые наряды говорят о ее дуализме), но заканчивает в буквальном смысле на дне: в трагическую для нее шестую картину является в изрядном подпитии, с бутылкой в руках, и в красном кожаном плаще.
Багрово-красное – цвет Графини, но также и Елецкого: Лизин жених – сущий нувориш, пытающийся купить возлюбленную за материальные блага (распевая хитовую арию «Я вас люблю, люблю безмерно», он надевает на невесту красное дорогое ожерелье). Вокруг жуира Томского бесконечно вьются дамочки, а дразнящие Германа Сурин и Чекалинский кружат вокруг полубезумного товарища и каркают как настоящее воронье.
Словом, классикой в спектакле шаляпинцев и не пахнет: опера подана гротескно и сознательно вычурно. Стоит добавить еще обилие пластики от Сергея Нарышева (хореографическая группа опять же в черном «разбавляет» своими па то одну, то другую картину), постоянно носимый туда-сюда черный гроб, пастораль, в которой девушки в костюмах пуделей-овечек совершенно затмевают собой треугольник героев-вокалистов (то есть Прилепу, Миловзора и Златогора), и картина эклектизма, возведенного в ранг эстетического манифеста, будет почти что полной.
Как сочетается с этим визуально-пластическим, да и смысловым надрывом-пережимом собственно партитура? В целом вполне: маэстро Фабио Мастранджело с самой интродукции задает взвинченный тонус повествованию, его «Пиковая» – почти экспрессионистская опера, это настоящий «Воццек» конца XIX века, вещь чрезмерно чувственная, очень брутальная, ярко-небрежная и предельно оголенная в выражении своих страстей.
Такая интерпретационная концепция повышает градус кипения до буквально вулканического: оттого вокал всех солистов агрессивно-плакатен, остервенело трагедиен, в нем почти нет места лирике и меланхолии. Даже такие, в общем-то, нейтральные персонажи, как баритоны Томский (Дмитрий Мулярчик) и Елецкий (Тигрий Бажакин), поют с наэлектризованным нервом: что уж говорить об остальных?
Триада главных героев впечатляет сумасшедшей экспрессией и яркими голосами, великолепно справляющимися и с задачами собственно оперы, и с интерпретационной канвой, предложенной дирижером. И Анастасия Самарина (Графиня), и Елизавета Михайлова (Лиза) – подлинные драматические героини с мощными и глубокими голосами.
Для полноты картины трагического пения на подмогу шаляпинцам из театра по другую от «Новой оперы» сторону Страстного бульвара (то бишь из МАМТа) выписали одного из лучших столичных Германов – Нажмиддина Мавлянова: его темному спинто было словно тесновато в камерном зальчике колобовского оперного дома, но оттого его высоковольтный «полив» звуком воспринимался еще с большим энтузиазмом, а нервическая игра полностью отвечала необычной концепции этой с оттенком сумасшедшинки «Пиковой».
Александр Матусевич