В Челябинской филармонии прошел вечер «первых».
Соединить в одной музыкальной программе Чайковского и Малера — задача со звёздочкой. Во-первых, хоть композиторы жили приблизительно в одно время, они используют совершенно разные выразительные средства. Если первый линейно и постепенно выстраивает ход музыки, то для второго важнее создать пространство, в рамках которого он уже проявляет свои образы.
Во-вторых, Малер писал свои сочинения как разговор со слушателем, возможность поделиться своей философией через слом форм и устоев. Чайковский же, хоть конечно и не создавал музыку ради нее самой, но все же больше стремился достигнуть эстетически приятного результата.
Ну и наконец, работа с инструментами оркестра у двоих значительно отличаются. Тем не менее, художественный руководитель Государственного симфонического оркестра Челябинской области решил соединить их в один концерт. И для этого были выбраны одни из самых значимых произведений — Первый фортепианный концерт Чайковского и Первая симфония Малера.
Свое сочинение Петр Ильич отпускал на сцену наперекор всему: после того, как Николай Рубинштейн, которому изначально произведение и посвящалось, раскритиковал партитуру, композитор из принципа не стал ничего менять в ней. Вместо этого он решил найти солиста, который бы был готов исполнить ее исполнить в первоначальном виде. Так концерт навсегда остался в истории связанным с именем Ганса фон Бюлова.
Конечно, Чайковский наполнил свой опус многочисленными техническими трудностями, которые требуют от исполнителя не только виртуозной игры, но и умения соединить многочисленные разнохарактерные темы в единое целое.
Для пианиста Петра Акулова это первое полноценное взаимодействие с концертом. Тем не менее, обладатель Гран-при Grand Piano Competition подошел к этой задаче с присущей ему расчетливостью. Получилось своеобразное чистое, в какой-то степени даже осторожное исполнение. Такое отношение к «Первому» можно посчитать устаревшим, но то говорит в нас замыленность слуха бесконечным его повторением, например, в финале Конкурса Чайковского, за время которого можно выучить все сочинение наизусть на слух.
Однако полное подчинение воле композитора позволяет вспомнить одну важную, часто потерянную вещь — насколько плотно в концерте фортепиано взаимодействует с оркестром. Когда солист не сражается с коллективом, произведение перестает восприниматься как две раздельные партии, а наоборот, перестает восприниматься органично друг без друга.
На это работала и прагматичная выверенность звука Акулова. Свободу звука он себе позволял исключительно в сольных моментах, но даже там он перетягивал один звук к другому, создавая неразрывное полотно. Можно возразить, что такое исполнение — излишняя скромность, в которой концерт не нуждается. Но вместе с работой над штрихами и взаимной осмотрительностью оркестра, который своей сухой манерой комплементарно взаимодействовал с партией фортепиано, создавалось очень крепко переплетенное звучание, сохранившееся до самого конца.
Оттого интереснее, сохранится ли оно в предстоящем исполнении с Оркестром Московской филармонии. На бис, оттеняя помпезный финал, пианист исполнил Ноктюрн того же Чайковского из Шести пьес op.19. И если каждая часть концерта заканчивается помпезно и духоподъемно, то уязвленная и ослабевшая музыка в заключении оставляла слушателя в смятении.
Оно и было нужно перед вторым отделением. Первая симфония Густава Малера старается вызвать у слушателя фрустрацию всеми способами, чтобы, отбросив все представления напрямую передать аудитории мысли композитора. Мысли о природе, обществе и взаимоотношениях. Каждая из частей симфонии представляет из себя небольшую зарисовку, которые выстраиваются в единый нарратив, хоть сам Малер убрал из сочинения программу.
Первая часть рисует картину леса и героя, отправляющегося из него в путь; вторая — народные гуляния и празднество; третья форсирует события, показывая весь фарс взаимоотношений; в четвертой абстрактный протагонист, уставший от социума, возвращается к природе. Парадоксальность этой небольшой истории в том, как она укомплектована: крайние эпизоды самые распространенные, самые живописные, самые личные, — композитор цитирует свои «Песни странствующего подмастерья» — в то время как любой раздел, связанный с обществом, звучит очень плоско и банально. При этом же симфония зацикливается сама в себе, и ее можно повторять без конца, проходя один и тот же путь много раз подряд.
Для Оркестра Челябинской области это первое исполнение музыки Малера, и очень долгожданное. Поэтому, как и Акулов в концерте, коллектив отнесся к музыке с некой осторожностью, не сказать опаской. Несомненно, динамика в симфонии была, и еще какая — когда надо было заполнить зал звуком коллектив без особого труда делал это. Но то, как он приходил к кульминации намного показательнее.
По своему обыкновению Алексей Рубин работает не с массой звука, а с отдельными тембрами, дифференцируя каждый мотив и тему. Поэтому соблазн скакать от пиано до форте в этом исполнении не проявился: вместо этого каждый инструмент по-своему и в разное время подходил к кульминации, где весь оркестр и соединялся.
Странно звучало это только, пожалуй, во второй части, где вместо лендлера получился хоть и синхронный, но сольный танцевальный батл. Зато в третьей части это пришлось очень органично, где инструменты поочередно передают между собой тему «траурного» марша. И в итоге на серединной гаденькой теме все они радовались вместе, но каждый о своем.
На бис оркестр исполнил Адажиэтто из Пятой Малера. Как структурно и идейно прозвучавшие Концерт и Симфония зеркальны друг другу, так и послесловия музыкантов противоположны. Там где Чайковский упивается красотой и гармонией, Малер пишет признание в любви. Для него это приношение своей жене, но символично, что для оркестра это приношение самому композитору.
Хоть это был и первый контакт коллектива с ним, у Рубина очевидно хороший вкус в трактовке сочинений Малера. Остается лишь ждать, когда он вновь появится в программе Челябинской филармонии, и что станет его отражением в следующий раз.
Глеб Чучалин