В Саратовской филармонии имени А. Шнитке стартовал XVIII Российский фестиваль имени Генриха Нейгауза.
Вспоминая талантливого пианиста, педагога и просветителя, с 1 марта по 21 апреля 2026 года выступят известные музыканты, прозвучит немало премьер.
Так, на концерте-открытии впервые в Саратове была представлена Симфония №16 Николая Мясковского. Дебютировал в Саратове приглашенный солист Илья Папоян, который исполнил Концерт №3 для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова.
Накануне выступления главный дирижер академического симфонического оркестра филармонии Александр Рудин рассказал, почему любит музыку Мясковского, сложен ли для оркестра Рахманинов, и зачем нужен фестиваль Нейгауза.
— Александр Израилевич, почему ваш выбор пал на симфонию Мясковского? Этот композитор – не в числе самых исполняемых.
— Вы правы, Мясковский не так часто играется. Но с Саратовом ему повезло: одно из его сочинений в этом сезоне уже давали. В декабре в филармонии исполнили Симфонию №26, дирижировал Антон Шабуров. Выходит, что Симфония №16 – вторая за короткий период.
Я люблю музыку этого композитора, время от времени обращаюсь к нему. У меня вышло три компакт-диска с симфониями Мясковского, последний – буквально месяц назад. Я, можно сказать, коллекционирую симфонии Мясковского, которыми дирижировал. Их несколько – 8 или 9.
— Почему для фестиваля Нейгауза выбрали 16-ю симфонию?
— Никогда не дирижировал её. Это премьера не только для Саратова, но и для меня. Интересный новый опыт.
— Симфония №16 называется «Авиационной», она связана с конкретным событием – катастрофой в 1930-х годах самого крупного отечественного самолета «Максим Горький». Этот контекст оказывает влияние на вас как на музыканта, дирижера?
— Формально эта музыка связана с самолетом, авиацией, в финальной части даже использована мелодия песни самого Мясковского про авиаторов. Но для меня все эти немузыкальные составляющие носят характер условный. Когда я играю, дирижирую или слушаю музыку, я слушаю именно музыку. Если она хорошая или очень хорошая, в ней возникают связи, ассоциации и форма, не имеющие прямого и непосредственного отношения к программе.
У Мясковского музыка всегда лирическая, трагическая, драматическая. Каждое его сочинение – как уникальный драгоценный камень со своей огранкой. Но огранка камней разная, а вот материал схож. Это музыка о жизни и смерти, человеке, индивидуальности. Симфонии этого композитора поворачиваются к нам разными гранями и этим отличаются.
— Почему вы любите музыку Мясковского? Некоторые называют её мрачной, тяжелой, даже депрессивной.
— Я бы употребил другое слово. Она – закрытая. Например, у Шостаковича музыка не менее трагическая и депрессивная, но она понятнее, в ней сильная коммуникативная составляющая. Есть композиторы, которых играешь и сразу понимаешь. Они сразу попадают в сердце. Поэтому Моцарта, Чайковского, Рахманинова, Шостаковича способны понять даже те, кто не очень тонко разбирается в музыке. Соответственно, композиторы этого ряда – более популярны, чаще исполняемы.
А есть другие. Ничуть не хуже, но их музыка – усложненная. Она более закрытая, интровертная. Надо вникать, слушать, играть не один раз. Пытаться понять, что же композитор хочет сказать. Такие авторы исполняются реже. Мясковский – один из примеров.
Впрочем, в свое время он был очень популярен. За границей, в Европе, Америке. Известно, что в Карнеги-холле в Нью-Йорке нельзя было купить билет «на Мясковского». Возможно, придет время, когда такая музыка снова будет на волне интереса.
— Как вы оцените успех или неуспех концерта? Как понимаете: удался — не удался?
— В первую очередь я ориентируюсь на себя, внутренние свои ощущения. Важно, есть ли контакт с коллегами, музыкантами. Внимательны ли мы, понимаем ли друг друга. Реакция зала, конечно, тоже важна, но для меня это вторично. Исполнитель всегда знает, что у него получилось и как.
— Третий концерт Рахманинова считается трудным для пианиста. А для оркестра?
— Для оркестра тоже есть сложности. Например, надо очень внимательно следовать за солистом, у которого там очень много игры. Пианист играет свободно, и музыкантам оркестра надо быть очень внимательными, следуя за движениями пианиста. Кроме того, в этом концерте есть красивые сольные оркестровые эпизоды, их тоже надо хорошо исполнить.
— С молодым музыкантом, лауреатом XVII Международного конкурса имени Чайковского Ильей Папояном раньше приходилось совместно музицировать?
— Да, но это была совсем другая музыка. Не могу сказать, что хорошо знаком с Ильей. Надеюсь, что на концерте в Саратове у нас сложится хороший контакт. Кстати, обнаружилась премьерная составляющая и в исполнении Рахманинова. Симфонию №16 Мясковского мы с оркестром играем впервые в Саратове, а Рахманинова – впервые с этим солистом. Да и сам Илья Папоян в этом городе еще не выступал. Так что на концерте-открытии фестиваля Нейгауза две премьеры – Мясковский и Папоян.
— Считаете ли вы себя в какой-то степени учеником, воспитанником школы Генриха Нейгауза? Он умер в 1965 году, дошли ли до вас его лучи?
— Лучи – подходящий образ. Лучи выдающихся людей, деятелей культуры, исполнителей, музыкантов опосредованно касаются всех. Тем более, если они жили в одном с тобой городе.
Непосредственно к Нейгаузу и его фортепианной школе я не имею отношения, мы разошлись во времени. Хотя формально преемственность выстроить нетрудно. Как пианист я учился в институте имени Гнесиных. Моим учителем был Юрий Понизовкин, который был учеником Владимира Тиличеева, который был учеником Генриха Нейгауза. Выходит, формально я правнук Нейгауза (улыбается).
Генрих Нейгауз известен как тонкий, романтический исполнитель Шопена. Он принадлежит к своему поколению, определенному периоду развития исполнительства, поэтому спустя годы что-то нам оказывается близко, что-то – нет. Но в любом случае он играл невероятно обаятельно. Обаяние личности Нейгауза передается через игру, через грампластинку. Нам всем не мешало бы иметь обаяние.
— Нейгауз жил в первой половине прошлого века, с тех пор сменилось несколько поколений. Нужен ли сегодня этот фестиваль музыкантам, слушателям?
— Действительно, все забывается. Но именно поэтому фестиваль и нужен. Чтобы сохранить важные ориентиры прошлого, сохранить память о том, как развивались пианисты, какие это были люди. Я уверен, что фестиваль Нейгауза должен жить. Тем более в наше время, когда чрезвычайно агрессивное влияние на нас оказывают попса, шумы других вредных стилей, в которых мало духовного.
— Фестивали нужны как заповедники музыки?
— Да, конечно. Нам же нужны заповедники природы! Но музыка от природных заповедников отличается тем, что доступ в нее – свободный.
Беседовала Юлия Шишкина