В преддверии нового музыкального сезона руководитель камерного оркестра «Дивертисмент» (Санкт-Петербург) заслуженный артист России Илья Иофф рассказал, почему в абонементах коллектива на 2026/27 год нет произведений Астора Пьяццоллы и Леонида Десятникова, как он относится к работе своих музыкантов в других проектах, а также коснулся некоторых юридических и этических нюансов исполнения современной зарубежной музыки.
— Абонемент «Дивертисмента» в «Петербург-концерте» называется «Музыкальные редкости». У вас нет опасения, что публика увидит в этом скорее что-то настораживающее, чем интригующее?
— Я, когда не только составляю, но и называю абонементы, всегда ориентируюсь на собственные эмоции и предпочтения. Меня бы такое название скорее привлекло, потому что всё знакомое, родное и близкое, то, что можно услышать везде, что можно по привычке напеть, — это, конечно, очень здорово, но я бы скорее пошел на концерт, программу которого не знаю. Ведь узнавать что-то новое интересно.
— А вас просят о чем-то новом и редком?
— Нет, слушатели не просили об этом, но, как мне кажется, чтобы получить новые впечатления, возможно, необязательно об этом просить. Здесь предложение должно опережать спрос.
— Есть ли обратная связь от слушателей и учитываете ли вы ее при составлении абонементов?
— Обратная связь есть. При составлении абонементов мы ее не учитываем. Сколько людей, столько вкусов. Я знаю слушателей, которые ходят каждый раз, когда мы играем Вивальди; я знаю тех, кто считает, что когда «Дивертисмент» играет Чайковского, то кровь из носу надо быть в зале.
Кто-то, узнав, что в программе Настасья Хрущева, ни за что на концерт не пойдет. Один из моих самых любимых, драгоценных сердцу проектов — «Баланс белого», но некоторые мои знакомые, увидев это словосочетание на афише, переходят на другую сторону улицы. Но есть и те, кто гораздо более охотно побежит на новую современную музыку, чем на Моцарта или Чайковского. Если ориентироваться на мнение публики, вообще непонятно, что играть.
— Вы говорили, что идея концерта к 80-летию Владимира Мартынова исходила от руководства Большого зала Санкт-Петербургской Филармонии. Бывает ли так, что Филармония или «Петербург-концерт» предлагают идеи абонементов?
— Нет. Мне говорят: «Мы ждем от вас оригинальную концепцию абонементов, составьте нам что-нибудь интересное». К счастью, уже много лет мои предложения принимаются «на ура». И это касается не только абонементов, но и отдельных концертов.
Если речь идет об отдельном выступлении, мне обычно говорят о некой эмоциональной сфере, внутри которой я должен находиться, а дальше конкретику предлагаю я, и, как правило, предложенное мною принимается. Но еще не было такого случая, когда мне диктуют какую-то программу.
Да, иногда просят, чтобы в определенном концерте было сочинение некого композитора, а остальное строится вокруг… Мне важно, чтобы программа рассказывала какую-то историю. Исходя из полученных вводных, я выстраиваю какую-то историю, часто неожиданную для заказчика, но каждый раз она принимается очень радушно и имеет успех.
— У «Дивертисмента» премьеры будут в этом году?
— Будут. В нашем случае премьера — это не только новое, никогда не слышанное сочинение, но и то, что мы играем впервые. В прошедшем сезоне у нас была такая премьера, которую в строгом смысле премьерой не назовешь. Мы играли Большую фугу Бетховена. Это легендарное и непростое сочинение, музыканты проходят к нему очень долгий путь, нередко очень трудный.
Музыку Бетховена трудно назвать новинкой, но для нас это была премьера, очень важная, очень нужная, и, судя по откликам из зала, она оказалась довольно успешной. И таких премьер у нас будет достаточно, хотя малоизвестные диковинки тоже будут.
Например, впервые, думаю, прозвучит в Петербурге, совершенно потрясающее сочинение, концерт Хартмана для скрипки и струнного оркестра, так называемый Траурный концерт. Это сочинение написано в самом конце тридцатых годов, человек был очевидцем того, что происходило тогда в Европе, и в результате родилось совершенно невероятное по размаху, эмоциональному содержанию и глубине произведение, я могу поставить его в один ряд с самыми выдающимися шедеврами XX века уровня Шостаковича, Бартока и т. д.
У нас есть договоренность с Настасьей Хрущевой. Ее сочинение «Пять барочных стратегий», которое мы исполним в новом сезоне не новое, но, как обычно у Настасьи Хрущевой, оно приобретет некие новые черты. Она сейчас готовит версию для нас, и я даже не знаю, во что эта версия выльется: будет ли это произведение для скрипки с оркестром, для двух скрипок, или она выйдет с нами как пианистка, – пока я не знаю, но это уже знает Настасья. Кроме того, «Пять барочных стратегий» лягут в основу нашего следующего альбома, который выйдет до конца 2026 года.
— Я не увидел в программах абонементов произведений Леонида Десятникова и Астора Пьяццоллы…
— Их сочинения очень часто заказывают, и эти, и некоторые другие произведения в нашем репертуаре я приберегаю на разовые случаи. Если поставить, например, «Времена года в Буэнос-Айресе» в программу абонемента, то высока вероятность, что рядом с этим концертом заказчик попросит это сыграть в другом зале.
В результате мы сами у себя воруем публику, народ будет выбирать, где подешевле билет… Пусть это будет такими редкими подарками для слушателя. В абонементе нет, а отдельно можно послушать.
— Абонемент «Дивертисмента» в Малом зале Филармонии называется «Музыкальный каталог». Слово «каталог» имеет в русском языке официальную, скучную коннотацию: это строго упорядоченный перечень. Вы вкладываете в название именно такой смысл?
— Именно такой. Название заведомо канцелярское, но наполнение, как мне кажется, совсем не скучное. В этом каталоге можно будет найти абсолютно всё, на любой вкус. Почему каталог? Потому что этот абонемент, как мне кажется, впервые за несколько последних лет получился у нас без диспропорций, например, в сторону премьер или, наоборот, исполнения давно привычного. Абонемент кажется мне сбалансированным. Там есть всё, в том числе и премьеры.
— Как изменилась ваша профессиональная жизнь за последние четыре года?
— Она не изменилась, потому что в моей профессиональной жизни не существует запретов, они, наверное, в принципе невозможны. Я продолжаю спокойно играть то, что хочу, и это никак не противоречит ни общественному мнению, ни генеральной точке зрения…
Никакой незаконной и подрывной деятельности при исполнении музыки Моцарта, Чайковского, Десятникова и Мартынова усмотреть, наверное, невозможно. Я готов к чьим-то ироническим комментариям, но я совершенно спокойно работаю, и мне кажется, этот тот самый случай, когда музыка вне политики.
— Многие западные авторы не дают разрешения на исполнение и публикацию своих произведений в России. Вы сталкивались с чем-то подобным?
— Да, конечно.
— Как вы выходите из этой ситуации?
— Из этой ситуации выйти сейчас невозможно. Вернее, выход есть всегда, как говорит один мой знакомый, просто есть варианты, которые нас не устраивают. Я иногда становлюсь поводом для насмешек коллег: мол, ты чистоплюй. Но я всегда стараюсь сделать так, чтобы я и мой коллектив всегда играли по лицензионному материалу, чтобы все права были соблюдены, мы всегда заботимся о том, чтобы во всех документах были предусмотрены отчисления издателю и/или автору.
И это позиция, от которой я не собираюсь отступать, несмотря ни на какие сложности. Если я очень хочу что-то сыграть, но нет сейчас такой возможности, поскольку кто-то где-то ограничил права на исполнение, значит, подождем до лучших времен.
Иногда мне говорят: «Да брось ты, вон у коллег из другого коллектива есть ноты, сделай копии, и всё». Но нет, я принципиально этого делать не буду. Во-первых, я приучен уважать авторское достоинство и права владельца интеллектуальной собственности. Во-вторых, быть уличенным в такой мелкой непорядочности…
Сколько раз я слышал истории, когда российские, польские, болгарские, чешские музыканты приезжают в европейскую страну, где, например, существует такая традиция: перед концертом выходит на сцену человек и смотрит, по каким нотам исполняется программа, по какому изданию… И если он видит ксерокопии, то концерт могут и отменить за 15 минут до его начала. Должны быть оригинальные ноты. С этого концерта любой устроитель платит отчисления, включая отчисления издательству. И почему должно быть по-другому?
Перед исполнением нового для нас сочинения мы проходим путь, порой нелегкий. Вот совсем недавний случай. Я очень люблю Jesus’ Blood Never Failed Me Yet Гэвина Брайерса. Оригинальные ноты стоят дорого. Никто из моих работодателей приобретение нот Брайерса мне бы не оплатил, потому что а) это дорого и б) это сочинение никто мне не заказывал. Это была моя инициатива — его сыграть.
Ноты были официально приобретены мною в американском магазине и с оказией переданы мне. С тех пор эти ноты у нас в работе, мы по ним уже несколько раз играли эту вещь. Не так давно мне позвонила женщина, которая представилась Анной Чернаковой, женой Гэвина Брайерса. Она сказала, что Гэвин узнал, что его сочинение играют в России… Мы очень мило поговорили и спустя какое-то время встретились. Анна совершенно очаровательная женщина. Она кинорежиссер, сценарист, художник, продюсер и что такое интеллектуальная собственность, она прекрасно знает.
Мне очень хорошо известно, где можно было этот материал взять бесплатно, но я, повторяю, его купил. И как бы я смотрел ей в глаза, как бы мы могли сидеть и пить кофе, если бы я понимал: сейчас она задаст вопрос про ноты, и мне придется как-то выкручиваться, врать… И врать именно Гэвину Брайерсу, и именно по поводу этого сочинения, которое ведь понятно о чем… Если бы я украл эти ноты, как бы я смотрел ей в глаза? Так я получил подтверждение, что в этом отношении живу правильно.
— Я был на концерте, когда вы в финале пригласили ее на сцену, сидел недалеко от нее и видел, как ей понравилось.
— Она сказала, что это было одно из лучших исполнений Jesus’ Blood Never Failed Me Yet, и она с удовольствием это передаст Гэвину, она пыталась прямо из моей гримерки набрать автора, чтобы мы с ним поговорили, но он не снял трубку, возможно, отдыхал. Брайерс человек уже немолодой…
— Понятно, что составление репертуара сегодня это особенно сложный вопрос. Позволю себе спросить о другой сложности. Как происходит формирование коллектива, если об этом можно говорить?
— Это очень больной вопрос и длинная большая история. Процесс этот болезненный, и он никогда не заканчивается. Нельзя сказать, что у меня сформирован коллектив и я успокоился, – нет. Не представляю себе такую ситуацию. Мне все время хочется что-то откорректировать, что-то поменять, извините — кого-то поменять.
Время от времени это происходит, я всегда очень по этому поводу переживаю, для меня этот вопрос очень болезненный, я на это иду только тогда, когда ситуацию уже нельзя игнорировать. Но в связи с тем, что это перманентный процесс, я к нему потихонечку привыкаю. Процесс формирования коллектива идет с первого дня, когда я появился в «Дивертисменте», и он продолжается.
— Как вы относитесь к тому, что ваши музыканты играют вне рамок «Дивертисмента»?
— Я всячески это приветствую. И это один из немногих вопросов, по которому со мной можно всегда договориться: когда музыкант говорит, что у него концерт «на стороне» и он просит меня отпустить его. Я отпущу его с репетиции, откорректирую свои планы. Если человек играет концерт, это значит, что он в форме, это лучше для коллектива.
И даже если человек пытается играть в нелучшем коллективе или в ситуации, которая профессионально мне кажется неадекватной, но он там зарабатывает, почему я должен лишать его этой возможности? Опыт вне коллектива полезен для коллектива. Поэтому я, сколько смогу, буду идти на компромиссы, кого-то отпускать с репетиции, иногда даже с каких-то концертов — чтобы человек вернулся на другом профессиональном уровне. И никогда еще я не ошибался в этом.
— Сколько сейчас концертов в среднем у «Дивертисмента» в месяц?
— То густо, то пусто. Минимум четыре концерта в месяц у нас всяко есть, бывает семь-восемь, и это сложный месяц, концерт раз в три дня — это трудно, причем, как правило, программы разные. Но мы должны выполнять требования работодателей, условия игры… Но это и помогает. Я как-то услышал: «Всё что нас не убивает, можно еще разок». Не могу сказать, что согласен с этим абсолютно, но когда сил никаких нет, когда концертный костюм не успеваешь отдать в химчистку, я вспоминаю этот забавный парафраз…
— Какое количество концертов в месяц для вас оптимально?
-— Тут нужно ориентироваться не на количество, а на качество. Можно сыграть один концерт в месяц, но с программой, которая даст такой импульс коллективу, что он будет «лететь» еще год.
— Можете привести пример?
— Что взращивает? Например, вышеупомянутая фуга Бетховена. Мы потратили на это сочинение около двух месяцев. Мы параллельно готовили другие программы, мы играли другие концерты, но два месяца было потрачено на то, что на каждой репетиции что-то из бетховенского сочинения обязательно обсуждалось. И мы сыграли, наверное, максимально хорошо для первого раза, надеюсь, в следующие разы это будет сыграно лучше.
Я не могу не увидеть, насколько это подвинуло коллектив и технически, и ментально, и с точки зрения коллективной формы. Такие вещи надо все время делать — то, к чему ты боишься подступить. На следующий сезон будет несколько таких сочинений — о которых я давно думал, но почему-то все время откладывал. Конечно, коллектив растет на сцене. Но нужно, чтобы это не превратилось в чёс. Тогда качество падает неминуемо, конвейер – это для нас невозможно.
— Если говорить о Бетховене, то у него были весьма плодотворные отношения с меценатами. Если бы к вам пришли некие частные лица и сказали: «Мы понимаем ваши обязательства перед «Петербург-Концертом» и относимся к ним с уважением. Но, возможно, что-то в рамках государственной организации, в рамках ее бюджета и правил, нереализуемо… Вот вам неограниченный бюджет, что бы вы хотели сделать как музыкант?»
— Всё, что можно купить за деньги, у нашего коллектива есть. Я понимаю, что кому-то хотелось бы побольше квартиру, получше машину и послаще завтрак, но мы не об этом сейчас говорим. Если мы чего-то не делаем как музыкальный коллектив, то только потому, что пока этого не делаем.
Но мы уже потихонечку приближаемся к тому, чтобы осуществить практически всё, что я бы хотел и мечтал. Всё, что я хочу, вполне укладывается в рамки нашего существования. А если что-то хотел бы сделать, но еще не сделал, то, повторюсь, не потому, что нет денег.
— У Юрия Темирканова была мечта – исполнить все симфонии Малера. Насколько известно, эта мечта не исполнилась. Есть ли у вас музыкальная мечта, к которой вы шли очень долго, может быть, идёте всю жизнь?
-— Мои мечты сбываются с такой скоростью, что я не успеваю их задумывать. Я мечтал сыграть все Бранденбургские концерты Баха – мы их играем. Я мечтал играть «Музыку для струнных, ударных и челесты Бартока» – мы ее исполнили.
Я надеялся, что когда-нибудь в роскошном большом зале мы сыграем концерт, целиком состоящий из произведений Владимира Мартынова – «Дивертисмент» сыграл этот концерт в полуторатысячном зале, забитом до отказа.
Я мечтал о том, что когда-нибудь наберусь дерзости и подступлю к скрипичному концерту Хартмана – и через несколько недель мы начнем эту работу. И так далее. Я счастливый человек.
Вопросы задавал Сергей Князев