Дирижер Антон Торбеев — о работе с китайскими музыкантами, сложности русской музыки, волнении, требовательности к себе и честности в профессии.
— Антон, сезон для вас начался сентябрьскими концертами в Шэньяне (Китай), где вы в качестве главного приглашенного дирижера выступили с Liaoning Symphony Orchestra. Как это было?
— Эти концерты были приурочены значимому событию: 80-ти летию Победы над милитаристской Японией. Оркестр является культурной основой большой провинции на северо-востоке, поэтому не мог пройти мимо такого большого события. Тем более, что в Китае культура и политика очень связаны.
Поскольку я являюсь главным приглашенным дирижером Liaoning Symphony Orchestra (а главного дирижера у коллектива нет), программа прозвучала русско-китайская. В нее вошли «Праздничная увертюра» Шостаковича; «Славянский марш», «Вальс цветов» Чайковского, фрагменты из сюиты Прокофьева «Ромео и Джульетта», «Метель» Свиридова.
Также было много и китайской музыки. Ань Тянсью, которого в России знают по Конкурсу имени Чайковского-2019, сыграл очень известный фортепианный концерт «Желтая река», оркестр исполнил симфонические увертюры «Ода красному флагу» и «Герой» композитора Лу Цимина, который много пишет для китайского кино. К слову, китайская публика очень любит симфонические концерты.
— Вы главный приглашенный дирижер в китайском оркестре. Как вам, российскому дирижеру, работается с китайскими музыкантами? Какие впечатления?
— Я бы сказал, что китайские оркестры находятся в периоде своего становления. Я говорю о всей культуре симфонических оркестров как больших организаций, это касается и административной части, и непосредственно исполнительской.
Есть некоторые сложности в ансамблевой игре, и порой возникает странное ощущение: сами музыканты хорошего исполнительского уровня, но когда начинают играть вместе, не всегда понимают, что главное, что второстепенное; где послушать, на что обратить внимание. Есть вещи, которым предстоит научиться.
Почти год я работаю с оркестром, прилетал к ним раз пять, и могу сказать, что оркестранты учатся, уже очень многое успели перенять. Они слышат и понимают, если есть проблема. Поэтому прогресс заметен. И приятно отметить, что со стороны музыкантов есть доверие и старание.
— Существует мнение, что иностранцам непросто исполнять русскую музыку, ведь для нее нужна особая настроенность души и, возможно, особое мироощущение.
— Я бы сказал, что русская музыка сложна не только для иностранцев — она нередко оказывается испытанием и для самих русских музыкантов. Исполнение русской музыки — всегда вызов для любого оркестра, где бы он ни находился.
— Поясните, почему?
— Например, Чайковский — тот самый композитор, которого мы называем «наше все», — на самом деле невероятно сложен для исполнения. Попробуйте сыграть «Спящую красавицу» или «Мазепу» так, чтобы все было выучено, выстроено, озвучено — это колоссальный труд. Даже пианисты признаются: Чайковский — один из самых трудных композиторов.
Но сложность русской музыки не только техническая. Она требует эмоциональной отдачи, полной вовлеченности. В ней нельзя «отпустить» ни на секунду: все должно звучать до предела, почти до эмоционального истощения. Иначе это будет восприниматься как неискренность, как будто сыграно не по-честному.
— Думаю, именно поэтому русская музыка так тяжела для иностранцев, да и для нас самих. Она заставляет постоянно находиться в состоянии внутреннего напряжения, чтобы передать весь ее трагизм, боль, глубину. Это требует не только чувства, но и огромного мастерства, зрелости, профессионализма.
— А китайская музыка, по-вашему, какая?
— Китайская музыка чем-то напоминает мне французский импрессионизм: звуковая живопись, акцент на колористику, на красочность тембров. Очень гибкая форма, у импрессионистов можно услышать похожую свободу. Ладовые структуры китайской и французской музыки имеют общие точки соприкосновения, поэтому интонационно иногда очень похожи.
Для китайской музыки характерны малые формы. Если русская музыка — это действительно широта: фраз, форм, то у китайцев такого не встретить. Даже знаменитый фортепианный концерт «Желтая река» является, по сути, сюитой, части которой объединены общим лейтмотивом. Китайская музыка часто посвящена природе, созерцанию, национальным сказаниям. Иногда это может казаться наивным, но очень милым.
— Сложно ли было работать с китайскими музыкантами над их музыкой и быть убедительным? Доверялись ли они вашей интерпретации?
— Недавно директор оркестра в Шэньяне отметил, что китайские сочинения в моей интерпретации звучат немного по-другому, но очень красиво и интересно. Возможно, это связано с тем, что к каждому новому произведению я приступаю с опытом и наслушенностью музыки, которую дирижировал раньше. Весь мой музыкальный бэкграунд переходит на новое сочинение.
У китайцев есть тенденция, которая, возможно, исходит от народного музицирования: музыкальную мысль они дробят на мелкие фразы. Мне, как дирижеру, с одной стороны, хочется длинных фраз, линий, а с другой, мне важно сохранить этот национальный колорит с его выпуклыми маленькими фразами. И, конечно, я стараюсь уделять большое внимание качеству звука, его окраске и выразительному звучанию.
— Если бы вас попросили составить топ-список из пяти произведений русской симфонической музыки, которую обязательно нужно услышать, какие сочинения вошли бы в него?
— Точно «Пиковая дама», просто обожаю эту оперу, мечтаю ее продирижировать. Сколько я работал во Владивостоке, столько она шла, но так до меня и не дошла (улыбается). Это одна из моих любимых опер, как и «Тристан и Изольда». Моя мечта. Думаю, что в этом списке должен быть представлен Мусоргский: и «Борис Годунов», и «Хованщина». Естественно, музыка Чайковского. Не только упомянутая «Пиковая дама», но и, конечно, «Евгений Онегин».
Мне трудно выбрать только пять, потому что в русской симфонической музыке столько потрясающих сочинений! И как не упомянуть Шостаковича. Опять же, не могу выбрать симфонию: Пятая, Десятая или Седьмая, Восьмая… Невозможно выбрать, все потрясающие. Конечно, в список вошли бы Прокофьев и Римский-Корсаков.
— Если говорить о работе с оркестром, насколько быстро дирижер способен ощутить: есть ли между ним и музыкантами контакт? Та самая пресловутая химия…
— Контакт с оркестром устанавливается почти сразу — это чувствуется буквально с первых минут. Иногда он возникает мгновенно, словно по наитию, а иногда требует времени, совместной работы, доверия. По своей натуре я, скорее, интроверт, хотя искренне люблю работать с музыкантами, быть частью коллектива.
Я всегда отношусь к музыкантам с огромным уважением — даже, пожалуй, с пиететом. Ведь я прекрасно понимаю, как долог и непрост их путь: сколько лет нужно, чтобы овладеть инструментом или голосом, сколько труда и терпения требуется, чтобы выйти на сцену. И при этом далеко не всегда отдача бывает соразмерна тем усилиям, которые человек вложил. Поэтому я отношусь к их работе с особой теплотой и глубочайшим уважением. Уважение к музыкантам — основа моей профессии.
Про себя не могу сказать, что способен сразу раскрыться. Для этого мне нужно время — чтобы почувствовать партнеров, найти контакт. Обычно это происходит в процессе репетиций: постепенно возникает взаимное доверие, появляется общее дыхание. А уже после концерта, когда мы вместе проживаем музыку на сцене, эта связь становится по-настоящему прочной. Музыканты видят меня и в работе, и в концертной атмосфере — и тогда наше общение выходит на новый уровень, где уже не нужно слов, все понимается на интуитивном уровне.
— Есть ли лайфхак: как в самый короткий срок определить уровень дирижера — и уровень оркестра? Можно ли это сделать за условные пять минут?
— Определить уровень оркестра можно, пожалуй, уже за пять минут. Иногда — даже с первых звуков. Сразу слышно, есть ли у коллектива слаженность, интонационная чистота, насколько музыканты чувствуют друг друга. Почти мгновенно становится понятно, кто перед тобой: ансамбль высокопрофессиональных исполнителей или просто хороший, но «средний» оркестр.
С дирижером, думаю, все обстоит немного иначе. Есть расхожее мнение, что уровень дирижера виден уже по тому, как он идет к пульту. Возможно, в этом есть доля истины — по манере держаться, по внутренней собранности действительно многое можно почувствовать. Но определить настоящий уровень дирижера за пять минут все-таки невозможно. Это проявляется не в жесте и не в эффекте первого впечатления, а в том, как он работает с оркестром: насколько хорошо знает партитуру, слышит происходящее, замечает проблемные места и понимает, как их исправить.
Настоящая оценка приходит только в процессе репетиций — когда возникает трудность, требующая решения. Вот тогда и становится ясно, способен ли человек по-настоящему управлять оркестром, слышать, думать, вдохновлять. А для этого нужно время — хотя бы час репетиции, чтобы проявилось самое главное.
— На Конкурсе имени Рахманинова, в котором вы принимали участие летом, участнику-дирижеру давалось сорок минут для работы с оркестром. Интересно, что вы участвовали в конкурсе, будучи опытным дирижером. Какие ощущения в роли конкурсанта?
— Ощущения, конечно, волнительные. Очень волнительные. Я, честно говоря, уже и забыл, что способен так волноваться (смеется). И это, скорее, вопрос к себе: я волнуюсь не столько из-за самого процесса, сколько из-за того, как меня оценят.
Что касается сорока минут, отведенных на репетицию, — я сразу выбрал определенную стратегию: сыграть произведение целиком. Хотел, чтобы у жюри была возможность понять, есть ли у меня чувство формы, целостности.
Сорок минут — все-таки немного для работы с оркестром, поэтому я выбирал отдельные фрагменты, над которыми стоило поработать, а затем старался проиграть произведение целиком. Получалось не всегда: с первым произведением успевал поработать более детально, а второе приходилось исполнять уже без остановок.
Помню, как судорожно следил за секундной стрелкой (смеется) и прикидывал, успею ли охватить все, что задумал. Это, конечно, непросто — в таком стесненном по времени и эмоционально напряженном формате показать все, что я бы хотел. Но в итоге конкурс стал для меня очень интересным и важным опытом — своеобразной проверкой характера и профессионализма.
— Можно ли сказать, что вы почерпнули из конкурсного опыта что-то для концертной жизни? Или концерты и конкурс — это отдельные, непересекающиеся истории?
— Конкурсный опыт оказался для меня по-настоящему ценным. Прежде всего потому, что включал важный период подготовки, когда я был к себе предельно требователен — тщательно разбирал все, что во мне не устраивало, что хотелось бы исправить. Этот процесс самоанализа, работы над собой бесценен сам по себе: конкурс становится поводом взглянуть на себя внимательнее, рассмотреть даже самые тонкие детали, которые обычно остаются в тени.
Наверное, конкурс можно назвать испытанием на собранность, сосредоточенность и честность перед самим собой. Он помог мне обрести внутреннюю устойчивость, выдержку и, пожалуй, дал колоссальный опыт самопознания — того самого, без которого невозможно развитие музыканта.
— Наверное, я не ошибусь, если скажу, что сейчас мы наблюдаем «омоложение» дирижерской профессии. Феерические карьеры молодых европейских дирижеров Клауса Мякеля, Тармо Пелтокоски, российских — Федора Безносикова, Ивана Никифорчина — примеры этой тенденции. А ведь часто говорят, что дирижирование — профессия второй половины жизни. В чем вам видятся плюсы и минусы «омоложения» профессии?
— Я не задумывался специально, почему так произошло. И все же согласен с мнением, что дирижирование — профессия второй половины жизни. По крайней мере, ничто не может заменить опыт.
Анализируя себя, я все отчетливее ощущаю, насколько сильно меняюсь с каждым годом: чему научился, что открыл, с какими оркестрами и музыкантами работал. Все это формирует внутреннюю опору, профессиональную зрелость. И я убежден — жизненный опыт незаменим, он действительно определяет многое.
Если говорить о Клаусе Мякеля, стоит признать: он талантливый и яркий музыкант, добившийся впечатляющих результатов. Его путь вызывает уважение. Но каждый дирижер идет своей дорогой: кому-то ближе стремительное развитие, кому-то — путь постепенного накопления опыта и осмысления профессии.
Мне ближе второй вариант — когда со временем приходит глубина, устойчивость, зрелость. И, конечно, я понимаю, что впереди огромное поле для роста, мне еще многому предстоит научиться. В этой профессии нельзя считать, что ты уже чего-то достиг — она требует постоянного движения вперед.
К тому же, дирижирование — понятие многогранное. Балетный, оперный, симфонический дирижер — это три разные специфики, три разных мира. Я уверен, что настоящий профессионал должен быть убедительным в каждой из этих сфер. А главное — оставаться честным в профессии, перед музыкой и перед собой.
— Когда случаются неудачи или возникает недовольство собой, как себя спасаете, выводите из этого состояния? Пересматриваете ли записи, чтобы провести «работу над ошибками»?
— Я стараюсь всегда делать записи и потом обязательно их пересматривать, анализировать: что получилось, что не совсем, над чем стоит поработать. Это важная часть процесса. А плохие настроения… наверное, они проходят со временем. Главное не зацикливаться, а сделать выводы и идти дальше.
Я к себе очень требователен, даже придирчив. Честно говоря, не вспомню ни одного выступления, которым был бы доволен на все сто процентов, ведь концерт живет по своим законам. Это не студийная запись, где можно что-то исправить. На сцене все происходит здесь и сейчас: всегда может случиться что-то непредсказуемое — и у музыкантов в оркестре, и у меня самого. Но в этом и есть прелесть живого исполнения. И, конечно, я искренне радуюсь, когда концерт получается, когда рождаются настоящие, подлинные моменты музыки.
— Если бы вам предоставилась возможность записать любое произведение с любым оркестром и любым солистом, на любом лейбле — на что бы пал выбор?
— Записывать музыку — это ведь совершенно другое искусство. А может быть, и не совсем искусство в привычном смысле, потому что здесь многое зависит от мастерства звукорежиссера, от технических нюансов, от того, удастся ли поймать живое дыхание музыки.
А если говорить о концертах — у меня всегда была мечта как можно больше выступать, общаться с разными оркестрами, с прекрасными музыкантами. Ведь именно в живом общении, в совместном поиске рождается настоящее вдохновение. Каждый новый коллектив, сцена, каждая репетиция — это отдельная история, маленькая жизнь, которая чему-то учит.
Наверное, именно это для меня и есть главное — движение, встреча, обмен энергией. Каждый концерт, каждая встреча с оркестром — возможность прожить еще одну жизнь. Ради этого все и стоит делать.
Беседовала Татьяна Плющай