
Алексей Николаевич Васильев возглавляет Санкт-Петербургскую консерваторию уже более десяти лет. Этот период стал для старейшего музыкального вуза страны временем больших перемен и затяжного процесса реставрации исторического здания на Театральной площади. В преддверии выборов ректора с профессором Васильевым беседует музыковед Эдуард Чернов.
— Алексей Николаевич, вы руководите консерваторией уже более десяти лет, и впереди новые выборы. Не накапливается ли усталость?
— Этой осенью исполнилось одиннадцать лет моего ректорства. Безусловно, работа требует большой отдачи. Временами, когда возникают задержки (неизбежные, к сожалению) с завершением реставрации нашего исторического здания, накатывает административная усталость.
Но леса с фасадов наконец сняты, и мы уже на пути возвращения в родной дом. Консерватория — вуз с глубокими академическими традициями, и коллектив бережно хранит память о том, «как было раньше». Моя задача — смотреть вперёд и деликатно интегрировать современность в нашу «традиционную» среду.
— Историческое здание консерватории готовит много сюрпризов для педагогов?
— Переезд станет долгожданным, но и непростым событием. Сегодня мы работаем в просторных классах на улице Глинки, к которым коллектив уже привык. Исторические же классы более камерные, но они обладают неповторимой атмосферой. Новое-старое пространство оборудовано по последнему слову техники. Да, это повлечёт за собой повышенную материальную ответственность, но это шаг в будущее. С нетерпением ждем момента полноценного открытия. Наверное, ради таких моментов и стоит работать.
— Как в плотном графике ректора, дирижера и виолончелиста вам удается сохранять высокую продуктивность?
— Для меня многозадачная деятельность — это надежная психологическая защита от профессионального выгорания. Мой рабочий день достаточно четко структурирован: ранние утренние часы посвящены административной работе, анализу документов и планированию.
С одиннадцати часов начинается личный прием коллег и посетителей, обсуждение текущих вопросов. В середине дня, во время обеденного перерыва, я стараюсь находить немного времени для занятий на виолончели — это позволяет поддерживать исполнительскую форму.
А вторая половина дня, начиная с трех часов, полностью отдана творчеству. Репетиции с оркестром и педагогическая работа со студентами. При этом я всегда стремлюсь соблюдать баланс между творческим процессом и управленческими обязанностями. Позиция ректора консерватории — это не просто почетный статус, а прежде всего колоссальная ответственность за обеспечение жизнедеятельности всего вуза: от безопасности зданий до практической организации учебного процесса.
Конечно, административная рутина требует специфических знаний, не связанных напрямую с музыкой. Но именно сочетание управленческих задач и личного творческого опыта помогает руководителю глубже понимать нужды коллектива и развивать консерваторию.
— В 2015 году вы приняли руководство консерваторией в период серьезных структурных реформ в сфере высшего образования. С какими экономическими вызовами пришлось столкнуться?
— Да, начальный период совпал с общероссийским переходом высшей школы с прежнего сметного финансирования на государственные нормативно-подушевые субсидии. Это потребовало от всей нашей административной команды принципиально новых подходов к управлению и бюджетированию. Субсидии стали выделяться строго на обеспечение образовательной деятельности, что заставило нас провести аудит всех хозяйственных процессов, оптимизировать расходы и перестроить экономическую модель вуза в сторону максимальной эффективности и прозрачности.
Пришлось принимать целый ряд непростых, но стратегически важных решений. Мы пересмотрели структуру сторонних контрактов на обслуживание, перенаправив освободившиеся ресурсы на первоочередные нужды консерватории. Главная задача заключалась в том, чтобы полностью ликвидировать прежние финансовые дисбалансы и заложить основу для планомерного развития.
— Как в новых нормативных условиях удалось сохранить уникальный Оперный театр консерватории, который традиционно считается гордостью петербургской школы?
— Это было непросто. В условиях, когда наше историческое здание закрылось на реставрацию, а нормативное финансирование рассчитывалось исключительно под образовательные стандарты, содержать полноценный театр как отдельную структуру стало экономически невозможно. Расходы на аренду сторонних площадок и содержание штата требовали колоссальных внебюджетных средств.
Мы пошли по пути реорганизации и интеграции театральной деятельности непосредственно в образовательную систему консерватории. Нам удалось сохранить театр как главную творческую лабораторию для наших студентов. Процесс реформирования требовал открытого, честного диалога с нашими выдающимися мастерами, и я глубоко благодарен коллегам за понимание и поддержку.
В итоге мы сохранили преемственность петербургских музыкально-театральных традиций, переведя их на современные, экономически устойчивые рельсы. В репертуарной политике Оперного театра сделали ставку на раскрытие потенциала студентов, вместо содержания приглашенной труппы доверили сцену молодым талантам.
Современные мультимедийные технологии позволяют создавать яркие декорации силами самих ребят, и мы с нетерпением ждем момента, когда живые, эмоциональные студенческие спектакли сможет увидеть широкая петербургская публика.
Открытие наших легендарных площадок — Малого зала имени Глазунова и Большого зала имени Рубинштейна — даст мощный импульс развитию образовательного процесса. Возможность регулярного выхода студентов на свои исторические сцены — это колоссальная удача для всех.
—Алексей Николаевич, при всей неизбежной строгости административных реформ, коллеги отмечают ваше исключительно бережное, глубоко уважительное отношение к профессорско-преподавательскому составу консерватории…
— Педагогический коллектив — это главная движущая сила, сердце и душа консерватории. Бухгалтерия и хозяйственные службы обеспечивают процесс, но сам феномен петербургской школы создают именно наши профессора.
У нас существует святая традиция преемственности поколений: мастера работают в консерватории до тех пор, пока у них есть силы передавать знания.
Я сам прекрасно помню своего профессора, который до последних дней стремился к студентам. Даже когда здоровье не позволяло ему приезжать в консерваторию, ребята сами навещали его дома, сохраняя эту неразрывную творческую нить.
Как руководитель и как музыкант я убежден, что чиновничья принципиальность должна уступать место человеческой благодарности и уважению.
— Каковы ваши мысли по поводу направления развития музыкального образования в XXI веке? Сегодня требования к личности артиста выросли, и обществу необходимы музыканты с широким кругозором…
— Что я могу сказать? Я бы не согласился с тезисом, что наши музыканты малообразованные. Правильнее будет сказать, что они узко образованные. Не мало, а именно слишком узко. У нас издавна существует такой подход: «Музыка — это всё, остальное неважно».
Эта проблема начинается еще в школе-десятилетке. Родители и педагоги часто рассуждают так: «Пусть ребенок лучше играет хорошо, а всё остальное оставьте в покое. Зачем ему русский язык? Зачем ему математика? Пусть по ним будет твердая троечка, и ладно».
Но времена изменились. Сегодня, к сожалению, человек с таким узким кругозором и подходом к жизни становится в нашей профессии абсолютно нежизнеспособным.
Мы должны отдавать себе отчёт в том, что музыка — лишь один из видов человеческой деятельности. И это совершенно не означает, что музыкант может забыть обо всем остальном — например, перестать следить за своим здоровьем. Мне особенно «нравятся» прения, которые регулярно возникают у нас по поводу физкультуры: нужна ли она музыкантам? Да конечно нужна! Музыкант, как и любой человек, обязан быть развит разносторонне.
Что я делаю для этого? Во всём, в чём могу, стараюсь подавать личный пример. Правда, физкультурой сам похвастаться не могу — на неё, к сожалению, катастрофически не хватает времени. Но к разностороннему развитию искренне стремлюсь. Я умею вовремя отвлечься на вещи, вообще не имеющие отношения к моей профессии.
— Хобби? Вижу у вас в кабинете огромный аквариум…
— У меня есть несколько хобби, которые периодически полностью мной овладевают. Одно из них, идущее еще из самого детства, — это аквариумистика.
— Набоков бабочек собирал…
— Ну да. А у меня аквариумистика. Всё это, наверное, недостаточно реализованные детские мечты. Когда я был маленький, мне очень хотелось иметь большой аквариум с тепловодными тропическими рыбками. Но места в квартире было мало, денег тоже, поэтому родители, хоть и прислушались к моему желанию, смогли обеспечить только маленький аквариум с холодноводными рыбами.
Какое-то время он у меня жил, я им занимался, но потом рыбки, как водится, передохли. И не потому, что я плохо за ними ухаживал, а просто потому, что рыбы в принципе живут недолго. Чем меньше рыбка, тем короче у неё жизнь.
А когда я вырос и уже сам смог себе всё позволить, детская мечта всплыла наружу. Наверное, свою роль сыграло появление нашего первого ребенка — все папы в этот момент снова становятся немножечко детьми.
И аквариумистика вернулась. Вот в какой-то момент прямо здесь, в рабочем кабинете, вспыхнуло желание поставить аквариум. Почему именно в кабинете? Потому что дома такую махину не разместишь, это просто невозможно. А тут — тонна воды! Такой объем дает возможность уживаться огромному количеству самых разных рыб.
Что меня в принципе отличает как человека? Если я чем-то увлекся — всё, погружаюсь с головой. Про рыбок я теперь знаю очень много. Если затеете аквариум — обращайтесь, я вам всё подробно расскажу.
А какие еще питомцы? Собака у меня есть. Самоед — это такая белая, лохматая полярная ездовая собака. Нашли замечательную заводчицу прямо у нас в городе и поехали к ней целенаправленно за щенком. Сейчас нашему псу уже четыре с половиной года. Мы теперь даже не понимаем, как раньше без него жили — он невероятно милый, компанейский парень.
Я первым делом досконально разобрался, чем его кормить, как ухаживать, какой поводок правильный и так далее. Опять же, это свойство моего характера: если я чем-то увлекаюсь, то погружаюсь в тему полностью. Наверное, это помогает мне и в работе. Потому что если я по-настоящему увлекаюсь делом…
Вот взять хотя бы то, как у нас теперь устроена сцена в театре. Раньше у меня к ней было чисто потребительское отношение: о, красиво светится, и ладно. А теперь я вам могу во всех подробностях рассказать про люки-провалы, про штанкеты и про то, сколько именно постановок можно одновременно развесить на наших 46 штанкетах. Умеючи на них можно разместить сразу пять спектаклей!
При этом на сцене ничего кардинально менять не придется — планы просто делятся на пять, и в один вечер опускается одно, а в другой — другое. А с учетом нынешних мультимедиатехнологий всё это выглядит вообще здорово. Так что главное — увлечь меня каким-то вопросом. А уж там…
— А у вас у самого хватает времени просто слушать музыку?
— Иногда бывает, накрывает. Я сажусь, ставлю какую-нибудь пластинку и слушаю с огромным удовольствием. Необязательно, кстати, классику. Мне, например, всегда очень нравились The Beatles. Они ведь, как известно, не сдавали экзамены по гармонии и сольфеджио, их никто этому специально не учил. Но интуитивно все они были великолепными музыкантами.
— Вы еще до сих пор немного играете в рок-группе? Любите это дело?
— Ну да, это еще один из способов ухода от напряжения и стресса. Я для себя это сформулировал уже очень давно, потому что все журналисты обожают спрашивать: «А как? А зачем вам рок-группа?». Я отвечаю: «Сразу выпустить пар».
Знаете, как в кастрюле-скороварке — одно время они были очень модными. Чтобы она в определенный момент не взорвалась от давления, там есть специальный клапан. Ты его так приподнимаешь: «пш-ш», скороварка лишний пар выпустила, и опасность миновала. Я, наверное, делаю это ровно для того же.
Мы начали играть еще в школе. Моими первыми единомышленниками были одноклассники. Прошли годы, но как-то так получилось, что мы со всем этим рок-н-роллом до сих пор не можем попрощаться. Ну не можем — и всё! Вдруг сами собой новые песни сочиняются. Они незатейливые, но сочиняются. В итоге у нас накопилось уже девять или десять альбомов. Раньше мы выпускали их на компакт-дисках, а в последние годы перешли на цифровые релизы. Теперь никаких дисков и кассет — всё заливаем напрямую на Яндекс.Музыку.
Сам процесс очень нравится. Я играю в группе на бас-гитаре и стараюсь не ограничиваться только тем, что требуется для коллектива. Бас — инструмент очевидно аккомпанирующий, поэтому на досуге я пытаюсь делать какие-то упражнения, понемножку изучать новые техники игры. Это ведь струнный инструмент, мне интересно открывать в нём что-то новое. Конечно, делаю это уже не для концертов, а чисто для себя. Такое своеобразное хобби, которое началось еще в 17 лет.
— Вы глубоко погружены в образование уже более двадцати лет. Будучи совсем молодым, стали руководить Музыкальным училищем имени Римского-Корсакова — одним из ведущих отечественных учебных заведений. Потом, тоже в достаточно молодом возрасте, возглавили старейший музыкальный вуз страны.
Но в детстве, когда мы только учимся музыке, невозможно это предугадать. Понятно, что это мог быть совершенно случайный выбор. Мой вопрос скорее о начале пути. Все музыканты проходят период, когда внутри зажигается своеобразный «фонарик», и ты понимаешь, что без музыки больше не можешь существовать. Или же он не зажигается.
Кто был таким человеком в вашей жизни? Как зажегся этот «фонарик музыканта», который повел вас по профессии? Кто стал инициатором?
— Инициатором был папа, конечно, а как же иначе? Папа был виолончелистом, служил в оркестре Мариинского театра. Как-то так сложилось, что это особо и не обсуждалось.
Точнее, папа просто пришел и спросил: «А хочешь играть на виолончели?». Я ведь постоянно видел его с инструментом. У меня перед глазами все время проходили какие-то занятия, репетиции квартетов. У родителей тогда была коммунальная квартирка неподалеку — в Минском переулке, это прямо за новой сценой Мариинского театра. Там постоянно ходили какие-то музыканты, кто-то на чем-то играл.
И вот в этой обстановке, когда мне подошел возраст шести лет, папа вдруг спрашивает: «А ты хочешь на виолончели играть?» — «Конечно, хочу», — ответил я, не подумав. Притащили виолончель. С виду она мне сначала очень понравилась, потом сказали: «Ну, пробуй». Я попробовал, и сам процесс мне тоже очень понравился.
А вот потом выяснилась неприятная подробность, о которой родители до этого тактично умалчивали: оказалось, что на ней надо заниматься каждый день хотя бы по часу. Я, конечно, норовил филонить при каждом удобном случае. Но тем не менее к этому уже привыкаешь, родители следят. В какой-то момент папа сказал: «Ну, пошли в музыкальную школу поступать».
А времена тогда были другие — конкурс на виолончель в первый класс был огромный. Человек 25, наверное, пришли поступать, разных детей с виолончелями, и я среди них. При этом взять должны были всего четырех человек.
И вот когда провели все эти просмотры и экзамены, получилось так, что в рейтинговом списке — как сейчас модно говорить, тогда таких слов не было — я оказался пятым. Первые четыре человека проходят, а я сразу за ними. Когда мне об этом сообщили, я подумал: «Кажется, пронесло». И уехал на каникулы с абсолютно легкой душой отдыхать к бабушке.
А когда уже в августе вернулся, радостный папа прямо на платформе мне сообщил: «Тебя всё-таки приняли в десятилетку!». И тут я подумал: «Господи Боже мой, всё-таки нет, всё-таки не пронесло…». Ну и так оно пошло.
А потом ведь, знаете, ко всему в жизни потихоньку привыкаешь. Меня определили в класс Сергея Павловича Ролдугина, который тогда работал в школе-десятилетке, а сам, по-моему, еще даже учился в консерватории — совсем молодой был. Так что свои первые педагогические опыты он ставил на мне и еще на двух ребятах. Такой у него был небольшой класс из трех человек.
И я начал заниматься. В десятилетке у нас был довольно бодрый темп, учили многому и интенсивно. А ближе к восьмому классу возник больной для всех струнников (да и, наверное, не только для струнников) вопрос технической постановки рук. Профессиональная постановка имеет значение на любом инструменте.
И вот мне стали говорить, что я зажат, плечи высоковаты, а локти торчат. Сам Сергей Павлович стал говорить: «Может быть, тебе поехать в Москву? Там эту специфику знают хорошо». Мой папа решил, что раз уж так советует педагог, то в самом деле надо попробовать.
И мы поехали в Москву. Это, пожалуй, стал ключевой, поворотный момент для меня, и я очень рад, что туда съездил. Во-первых, выяснилось, что на виолончели можно заниматься совершенно по-другому и совсем другими вещами.
В Москве я долго не продержался — отучился два с половиной года в училище (при Московской консерватории, прим. Э.Ч.), а потом перевёлся обратно сюда, в Петербург. Но за это время я многому научился, потому что всё, что касается профессионального ремесла, там поставлено на высочайший уровень.
Знаете, в Петербурге слово «ремесло» в музыкальной среде долгое время считалось едва ли не ругательным. Когда у нас говорят: «Ну, он какой-то ремесленник», — это значит, дело плохо, нет глубокого искусства.
А в Москве, напротив, фраза «он ремесло знает» — это высшая похвала. Это означает, что человек безупречно владеет базой. И этому ремеслу в Москве учат чрезвычайно методично и последовательно. Я, наверное, тогда даже не в полной мере всё вкусил, но с моей правой рукой педагоги плотно работали целый год. Меня буквально обрабатывали, чтобы я перестал задирать локоть и почувствовал правильный, природный вес руки.
Самое обидное для ребенка, что играть ничего толком не давали — только бесконечные технические упражнения, гаммы и этюды. Но зато базовые вещи я выучил накрепко и на всю жизнь.
Плюс ко всему в Москве я наконец-то оказался предоставлен сам себе. Мне исполнилось 15 лет, и меня поселили в общежитии. И, наконец-то, перестали заставлять заниматься. Знаете эту главную реплику отца или любого родителя музыканта: «Почему я не слышу звуков?». Вот это мне говорить перестали.
И тут я с ужасом осознал: а заниматься-то всё равно надо! Да и тянет уже. Именно в Москве я окончательно понял, что просто не могу не заниматься. А когда я перевёлся обратно в Петербург, здесь всё уже пошло своим чередом. Полтора года я доучивался в училище, а после этого поступил в консерваторию к Анатолию Павловичу Никитину.
Анатолий Павлович учил нас абсолютно всему. Как он сам любил повторять: «Я вас всех жизни учу». И это чистая правда. Если бы у меня не было опыта обучения в его классе и многолетнего общения с ним, я даже не знаю, как и кем бы я смог сейчас руководить.
У Анатолия Павловича был очень непростой характер и невероятно жёсткая система. Причём система эта была унифицированная: он считал, что каждому новому ученику для начала нужно «сломать хребет», растоптать его прежние привычки, а уже потом слепить из него настоящую личность. Точнее, создать условия, чтобы ученик сам превратился в личность под его чутким руководством.
— Но такое огромное количество выдающихся выпускников его класса говорит само за себя…
— Значит, Анатолий Павлович всё-таки был абсолютно прав, да. Во-первых, он был гениальнейшим музыкантом, тут даже слова излишни. Знаете, я не очень люблю громкие эпитеты по отношению к очевидным вещам, потому что музыку нужно просто слушать.
Записей Никитина осталось не так много, но достаточно взять хотя бы старую пластинку «Мелодии», где они с пианистом Павлом Егоровым исполняют Сонаты Франка и Пуленка. Не надо говорить ни слова, просто послушай внимательно. Мастер. Великий мастер и в то же время музыкант — грандиозный музыкант. У меня порой даже возникало ощущение, что сама виолончель была для Анатолия Павловича неким ограничителем его безумного таланта.
При этом он был человеком очень прагматичным и одним из первых чётко осознал, где именно находится пик карьеры виолончелиста — если, конечно, ты не Ростропович. Он в своё время по конкурсу поступил в Заслуженный коллектив Республики симфонический оркестр Ленинградской филармонии. Сделать это было чрезвычайно сложно, туда съезжались и играли музыканты со всего Советского Союза.
Анатолий Павлович поступил, а затем стал концертмейстером виолончельной группы. Собственно, это как раз то, что и нужно виолончелисту. И эту позицию он блестяще сочетал с педагогической работой. Когда сейчас в мире говорят о питерской виолончельной школе, абсолютно все вспоминают именно Никитина.
— Ну вот мы и подошли непосредственно к вашей творческой и художественной деятельности. Вы ведь дирижируете очень давно?
— Да, уже достаточно долго — с 2008 года.
— Почти двадцать лет — солидный срок для дирижёрской работы, в которой опыт и репертуар являются ключевыми факторами. Любой дирижёр после десяти, пятнадцати или двадцати лет практики становится зрелым мастером. Ведь помимо природного дарования, в дирижёрской профессии колоссальное значение имеет опыт руководства коллективом, дающий совершенно иной масштаб мышления…
— К этому я шёл долго. Впервые идея стать дирижёром пришла ко мне лет в одиннадцать. Благодаря работе отца я часто бывал в театре, и мне всё это очень нравилось. Но больше всего меня завораживал человек, который стоит за пультом, машет руками, и благодаря которому весь этот огромный организм начинает шевелиться. Я уже тогда понимал, что он здесь главный.
Я начал на карманные деньги покупать партитуры и дирижировал дома под пластинки. Отец объяснил мне базовую сетку: как тактировать на три, как на четыре — в общем, стандартные азы.
В какой-то момент я, видимо, напугал родителей тем, что интерес к дирижированию стал преобладать над занятиями на виолончели. Мне строго сказали: «Всё это прекрасно, но дирижёр обязан сначала досконально освоить что-то другое. Нельзя быть просто дирижёром «с нуля». Сначала нужно научиться профессионально играть на инструменте, окончить консерваторию как исполнитель, а уже потом думать о дирижёрском факультете».
Ну, я прислушался к родителям, забросил партитуры на антресоль и стал усердно учиться играть на виолончели. Второй дирижёрский «приступ» случился у меня уже после окончания консерватории. Параллельно я уже года два работал в оркестре Санкт-Петербургской филармонии, где жизнь текла по своей привычной траектории.
В те времена ещё вовсю продолжались зарубежные гастроли: раз в три года мы стабильно ездили в Америку, раз в два года — в Японию, а в Европу — вообще каждый год. Основной оркестровый репертуар к тому времени я уже досконально освоил и начал задумываться, куда двигаться дальше. Любой артист начинает откровенно скучать в оркестре, когда знает свою партию наизусть. Я стал очень внимательно наблюдать за дирижёрами, за тем, что они вытворяют за пультом.
А дальше судьба распорядилась так, что я всё-таки стал дирижировать. В музыкальном училище Римского-Корсакова симфоническим оркестром руководил Альгирдас Ромуальдович Паулавичюс. В Питере его знали абсолютно все.
Он ушел безвременно рано. Он, конечно, не собирался умирать — он просто ложился на плановую операцию, но, к сожалению, не выкарабкался после неё. Бывает такое. Его хоронили со всеми профессиональными почестями.
Для меня как для руководителя училища это были первые похороны, которые мне пришлось организовывать. Вскоре после церемонии прощания его вдова приносит мне его дирижёрскую палочку и его часы — единственный подарок, который он в своё время принял от студентов. Передает их мне и говорит: «Вот, я вам это отдаю. Давайте-ка попробуйте вы сами руководить этим оркестром». Так всё и началось.
И как только появилась возможность — а именно оркестр, пускай даже студенческий и молодёжный (и, слава Богу, что именно такой!), — я начал всячески исследовать и сам оркестровый организм, и себя в качестве его руководителя.
Это невероятно интересно. Одно дело — выучиться в классе под два рояля, сдать экзамен с одной репетиции с оркестром, и совсем другое — пройти живую, настоящую школу. И когда после работы с молодёжным коллективом, где ты попробовал уже всё, тебе дают большой профессиональный оркестр — выходить к нему гораздо проще. Ты уже точно знаешь, что делать. Практику с живым коллективом невозможно заменить ничем.
— Оркестровая служба — это колоссальный опыт. Если посмотреть на историю исполнительства, из тех, кто сидел в струнной группе оркестра, выросли многие великие дирижёры — вспомнить хотя бы Артуро Тосканини или Зубина Мету…
— Служба в оркестре — это очень полезный, просто бесценный опыт. Находясь внутри коллектива и еще даже не пытаясь дирижировать сам, ты получаешь возможность взглянуть на процесс с другой стороны. Когда я начинаю рассуждать на эту тему, то всегда прихожу к одному выводу: главное, чему я научился, пока сидел в оркестре, — это понял, чего за пультом делать нельзя. Вот это самое важное.
Я своими глазами наблюдал, как человек делает какое-то одно неловкое движение — и всё исполнение моментально валится. В такие минуты думаешь: «А как так? Почему это произошло?». И подобные вещи намертво укладываются в подсознании: так поступать нельзя.
Кроме того, огромную роль играет чистая физика процесса, о которой думают далеко не все дирижёры. Существует расхожее и, на мой взгляд, верное мнение, что у струнников есть определенное преимущество в освоении дирижёрской профессии. Мы связаны с физикой звукоизвлечения наибольшим образом — пожалуй, даже сильнее, чем духовики.
Мне кажется, к дирижёрскому жесту ближе всего именно ведение смычка. Играя на струнном инструменте, мы вынуждены непрерывно анализировать скорость движения руки и другие физические величины: ширину приложения ленты волоса, плотность сцепления…
Понимать, большой смычок нужен в этот момент или маленький, широкий жест требуется или, наоборот, собранный. Быстрый темп — играем экономным, собранным смычком, медленный — распределяем его по всей длине.
И очень много этого мануального опыта в итоге переходит в дирижирование. Само движение руки в воздухе струннику даётся легче, потому что у него изначально есть физическое ощущение веса и сопротивления.
— Если говорить о симфоническом репертуаре, что бы вам больше всего хотелось продирижировать из того, до чего пока ещё не дошли руки?
— Хороший вопрос. Мне безумно хочется продирижировать хотя бы одну симфонию Брукнера. Вот хоть какую-нибудь! Наверное, Четвёртую или Седьмую, я пока до конца не решил. Сейчас ситуация с залом у нас потихонечку выравнивается. Она всё равно сложная, но учебные концерты делать уже можно, я постараюсь осуществить это здесь, с нашим большим консерваторским оркестром.
Из других незакрытых вопросов — опера. Хотелось бы поставить «Царскую невесту» силами консерватории — с нашим оркестром и нашими студентами-вокалистами. Может быть, Четвёртую симфонию Глазунова — что-то такое хочется.
Из основной русской классики я, пожалуй, сыграл уже почти всё. То есть всё самое репертуарное, что обязательно пригодится студентам в их будущей работе. Всего Рахманинова мы озвучили. Из Прокофьева сыграли Пятую и Седьмую симфонии. Может быть, стоит взять ещё Шестую…
Хотя она, как ни странно, в последнее время совсем вышла из моды. А ведь в своё время Шестая считалась репертуарной, Евгений Александрович Мравинский её регулярно играл и записывал. А сейчас почему-то не исполняют. Не знаю, надо бы, наверное, к ней вернуться.
В общем, нужны соответствующие условия. Чтобы играть именно то, что ты хочешь, нужно полностью абстрагироваться от коммерческой стороны процесса. Это должно быть сугубо некоммерческое мероприятие. Вот я сейчас и пытаюсь в рамках наших учебных концертов — когда оркестру в любом случае нужно сдавать зачёт — потихонечку возвращать в программу симфонические шедевры.
— У вас ведь вся семья — музыканты, и дети пошли по вашим стопам. В каком-то вашем интервью я прочитал остроумную фразу: «У нас дома только рыбки не играют на виолончели». Выбор сыновей – он собственный, осознанный?
— Вы знаете, я вообще считаю, что нормальный человек в здравом уме осознанно такую профессию выбрать просто не может. Конечно, всё происходит под влиянием среды. Как формируется этот выбор? Ребёнок же с самого детства видит: папа всё время таскает за спиной какую-то огромную штуку. И на подсознательном уровне начинает казаться, что именно так все нормальные люди и должны жить, правильно? И обязательно играть на этой штуке. В этом смысле я очень хорошо помню, как я сам в детстве делал этот «осознанный» выбор.
— Сыновья у вас по-настоящему способные, талантливые ребята…
— Ну, Коля, старший, уже служит в Михайловском театре — у него каждый день двойники, оркестровые смены. Как я всегда говорю, он уже полностью состоялся как виолончелист, нашёл своё место в жизни. Ему очень нравится, и это чудесно.
Младший тоже проявляет серьёзную виолончельную активность — сумел в своей возрастной категории завоевать «Золотого Щелкунчика». А сейчас «точит когти» на самые серьезные, уже «взрослые» конкурсы. Хотя возраст у него ещё совсем нежный — ему только-только исполнилось 16 лет.
Но я не хочу его ограничивать: хочет попробовать — пускай пробует. Любой результат пойдёт на пользу. Ведь кто-то из великих точно подметил: научиться по-настоящему хорошо играть в шахматы можно только тогда, когда играешь с сильным соперником. В нашем деле всё абсолютно так же.
Сын сам вроде бы горит этим, но все мы люди… Иногда я вижу, что у него нет настроения заниматься. В такие моменты я стараюсь процесс не форсировать и не доводить до скандала.
У него как-то с самого детства всё ловко получалось. Я в его возрасте так играть не умел, заявляю абсолютно честно! Но об этом в интервью лучше не писать, чтобы он случайно не прочитал.
А если серьёзно… Почему я вообще их обоих отправил в музыку? Да потому что если не я, то кто? В нашем безумном мире, если сами музыканты не будут учить своих детей играть на инструментах, вся эта великая культура скоро просто загнётся. Только и всего.
В конце концов, если со временем они поймут, что это не их путь, из нашей профессии всегда можно уйти в любую другую без каких-то особых потерь. Я эту мысль, кажется, уже во всех своих интервью повторяю, но она мне самому очень нравится.
Ну и вот как в итоге получилось: один работу уже нашёл, со вторым — посмотрим. Я, знаете ли, никогда не понимал этой безумной погони: «Ребёнок обязательно должен стать лауреатом!»
Ну, станет — хорошо, не станет — ещё лучше. Потому что лауреату в наших реалиях потом приходится существовать на чистом фрилансе. У нас ведь сейчас в Петербурге для солистов нет вообще никаких государственных концертных организаций.
В Москве, допустим, ещё существует филармония, которая держит в штате определённое количество солистов, — то есть, случись что, с голоду они там не помрут. А у нас жить исключительно сольной практикой — это, как говорится, туши свет. Если сам себе концертов нигде не наклянчил, то сиди и помирай, никто за тебя этим заниматься не будет.
— Да и сколько вообще нужно сыграть концертов, чтобы просто прокормиться в нашем деле?
— Вот именно, пришлось бы выходить на сцену буквально каждый день. Поэтому я и считаю, что пока сын находится в этом золотом возрасте, пускай играет, выступает и набирается мастерства.
Дальше ему просто легче жить будет. Легче будет заявлять о себе на тех же конкурсах в оркестровые коллективы. Там ведь всё равно отбор идёт на строгой конкурсной основе. И если он сейчас пройдёт эту закалку, для него выходить на сцену и соревноваться будет привычным делом. А не так, как у нас часто бывает, все перед ширмой валерьянку пьют, трясутся, а сам конкурс воспринимают как «пять минут позора» — как это остроумно называлось в Заслуженном коллективе.
Ну и вот как-то так… Играют ребята, и слава богу. Может быть, они потом и своих детей научат на виолончели играть, и тогда наше дело будет продолжаться.
— Вы дома о музыке разговариваете?
— Ну а как же, куда от неё денешься-то?
— Ну, всякое бывает. Некоторые дома отдыхают от профессии…
— Нет, у нас разговоры о музыке идут почти всё время. Более того, в доме сейчас творится настоящее безумие, когда все начинают одновременно заниматься. Трое виолончелистов и жена-мама пианистка. Мы ведь в последнее время стали жить за городом, недалеко, но всё же в отдельном доме.
— Хотя бы соседям не докучаете?
— Соседи у нас, к счастью, далеко. Но один приятель уже привёз мне в подарок забавную табличку. Она на английском, но я приделал её прямо рядом с номером дома. Там написано: «Мои соседи будут слушать хорошую музыку — хотят они того или нет». Вот так. А что делать? Профессия такая, профессиональная деформация сознания. Не позанимался один день — и уже волнуешься, чувствуешь себя не в своей тарелке.
— Мы начинали наш разговор с вопроса о силах. Силы у вас ещё есть, или вы чувствуете обязательства перед самим собой? В общем, вы готовы к следующей… как это лучше назвать? К следующей каденции?
— Да, не хотелось бы говорить «к следующему сроку»… Знаете, пока ещё готов, скажем так. На самом деле главное для меня — я должен завершить то, что начал. Ну хотя бы завести консерваторию обратно домой.
Так уж получилось, что я пришёл на этот пост, когда коллектив только-только выехал из исторического корпуса. До окончания нынешней каденции я, как видите, уже не успеваю, но считаю себя обязательным это закончить.
Кроме того, теперь я чувствую своим долгом дождаться финала процесса, который тоже во многом был запущен с моей подачи — это переселение нашей школы-десятилетки. Сейчас она буквально разваливается, и это ни для кого не секрет, особенно после того, как Владимир Владимирович Путин прямо по телевидению заявил, что здание находится в предаварийном состоянии.
— И все чиновники вокруг вдруг это отчётливо увидели…
— Это правда. Наконец-то и чиновники, и общественность это увидели. Для школы сейчас готовится новое здание на площади Труда. И мне очень хотелось бы дождаться момента, когда это переселение наконец случится. По дорожной карте переезд должен произойти в 2030 году — как раз получается ещё одна каденция.
Вот когда я увижу, что школа переехала в новые, достойные стены, тогда уже можно будет со спокойной душой уйти в класс и заниматься с детьми исключительно музыкой.
Пожалуй, именно незавершённые дела и удерживают меня от того, чтобы уйти на заслуженный отдых прямо сейчас. Так что официально — да, к новой каденции я готов. Работы впереди много, и я чётко вижу, чем мне предстоит заниматься.
— Вот это «вижу, чем предстоит заниматься» — самое важное. Значит, есть и желание, и силы, и понимание того, что необходимо сделать…
— Но тут, под завязку нашей беседы, уместно вспомнить одну любимую поговорку руководителей: «Если руководитель решил, что он уже абсолютно всё знает, — значит, ему пора на пенсию». Так вот, я пока ещё далеко не всё знаю.
Беседовал Эдуард Чернов
