О французском теноре сицилийского происхождения Роберто Аланья Лучано Паваротти сказал: «Роберто является одним из самых сильных теноров в мире».
В России с сольными концертами Роберто Аланья выступает впервые. 1 ноября он пел в Петербурге. Московский концерт состоится 4 ноября в Концертном зале имени П. И. Чайковского.
Накануне приезда в Москву знаменитый певец дал интервью «РГ».
— Вы легко согласились дать два концерта в России?
— Меня не пришлось уговаривать лететь в Россию, хотя я отказываюсь от 70 процентов предложений! Но я давно мечтал выступить в России — для меня это большая честь. И потом, я очень хотел показать Москву, Петербург своей дочери. Надо загадать желание, чтобы еще вернуться сюда.
— Зато вы, наверное, никогда не вернетесь в миланский «Ла Скала» после инцидента, вызвавшего международный шум (в декабре 2006 года выступление Роберто Аланья в партии Радамеса в «Аиде» «зашикали», после чего он прямо во время спектакля покинул сцену. — Прим. авт).
— Оперные певцы — это семья. И как в каждой семье, здесь случаются конфликты. Но то, что случилось в «Ла Скала», это скорее «политическая акция». Новому директору нужно было бойкотировать тот вечер. А то, что я «хлопнул» дверью… Я — сицилиец, и я, да, немного вспыльчив.
Но представьте себе, когда поешь от всей души, от всего сердца — а для меня пение это страсть, и каждый выход на сцену для меня это не битва с публикой, а своего рода акт любви, — и слышишь свистки. А ведь я еще и ни одной ноты не успел спеть! Это было несправедливо!
«Ла Скала» меня предал. Но, к счастью, недавно выступив с успехом в нью-йоркской «Метрополитен-Опера» в той же партии, я забыл о призраках Милана, которые часто посещали меня.
— Значительное место в вашем творчестве занимает кинематограф: вы снялись в киноверсии оперы «Тоска», сейчас в работе новые кинематографические проекты — в частности, киноверсия оперы Леонкавалло «Паяцы», «Пиковая дама» Чайковского. Вам интересно работать перед камерой?
— Я даже признаюсь, что когда пою на сцене, да и в жизни, такая камера меня снимает… в моем воображении. Мой любимый фильм — «Крестный отец». Догадываетесь, почему?
— Кто из вашей семьи повлиял на вас больше всего?
— Пожалуй, бабушка. Она всю жизнь жила музыкой. Ее отец был тенором — он родился и умер в Штатах, в «маленькой Италии». Ее брат тоже был тенором. Она всегда поддерживала меня и толкала на путь музыки, говоря: «Музыка — это самая прекрасная вещь в мире».
Каждое свое выступление я посвящаю близким, передавшим мне желание заниматься этой замечательной профессией. И я счастлив, что моя 16-летняя дочь, мой главный «шедевр», унаследовала страсть к музыке: она уже записала свой первый диск.
— В гастрольной афише указано, что вы исполните произведение Дэвида Аланьи. Что это?
— Это адаптированное моим братом Дэвидом произведение Виктора Гюго «Последний день приговоренного к смерти». Восемь лет назад я был два месяца в Чикаго. А я, когда долго нахожусь вдали от Европы, начинаю испытывать ностальгию. Вам это ведь близко, да?
Русскому народу, как и сицилийскому, нравятся эти странные ощущения грусти, ностальгии. Мне кажется, что даже наши языки близки. Я даже хотел бы выучить русский язык и спеть две партии — Ленского в «Евгении Онегине» и Германа в «Пиковой даме».
А что касается «Приговоренного к смерти», то во время телефонного разговора с моим братом Фредерико я признался: «Я себя чувствую, как присужденный к смерти». Он сразу прислал мне книгу Гюго. Читая ее, я вдруг услышал музыку. Позвонил Дэвиду, который сказал мне: пиши либретто. А сам написал музыку.
— Вы так любите Гюго?
— Я люблю и Гюго, и Бальзака, и Бегбедера, если говорить о французской литературе. На самом деле я люблю ту литературу, которую читаю на данный момент. Нет, правда, у меня очень эклектичный вкус, я люблю открывать авторов. И, кстати, много прочел русских романов. Много читал и о Москве. И у меня такое впечатление, что я уже даже жил в ней.
Елена Боброва, «Российская газета»