Пересечься в один из вечеров с блестящим молодым пианистом Иваном Бессоновым, расспросить его о музыке и судьбе — отличный подарок Весны. И так хочется поделить его на всех.
Бессловесное искусство
— Однажды вы выбрали для себя профессию, которая, с одной стороны, освобождает пианиста от груза бесценного багажа в поездах и самолетах: вам не нужно возить рояль с собой. Зато в каждом новом зале, куда бы ни приводил вас гастрольный график, есть испытание от встречи с новым инструментом. Как оно вам дается, Иван?
— Специально профессию пианиста я не выбирал, занятия музыкой должны начинаться в самом раннем возрасте, чтобы потом можно было говорить о серьезном профессиональном уровне. Начинают и в пять, и в четыре года, а в Азии чуть ли не в три. Я начал в шесть, что по современным меркам достаточно поздний возраст для начала.
Когда я был маленьким, моя мама очень много выступала, играла на скрипке в Петербурге, и в основном это были мероприятия развлекательного плана: корпоративы, городские праздники. На них мама играла различные попурри и обработки известных мелодий. Но принимала участие и в записи альбомов, к примеру, «акустического альбома» группы «Король и Шут».
Постепенно родители научились зарабатывать на жизнь достаточно быстро, не тратя на это все силы и время. В итоге папа начал со мной плотно заниматься. Потом, когда родились братья, за них уже взялась мама, и поскольку мама скрипачка, они играют на скрипке.
Что касается встречи с новыми инструментами, действительно, новый зал — это всегда новый рояль, и здесь, конечно, всегда лотерея. И лотерея даже не в том, повезет или не повезет с инструментом. Иногда действительно приезжаешь куда-то и не знаешь, как на этом вообще играть, но в то же время я хочу сказать, что такой инструмент — вовсе не значит, что концерт будет неудачным. Порой наоборот бывает так, что при не самом удачном стечении обстоятельств рождается такое вдохновение и такой эмоциональный, музыкальный порыв, какого сложно достичь в идеальных условиях.
И это отмечал не только я. Была, к примеру, известная история, которая произошла со Святославом Рихтером. Он приехал в какой-то европейский город, где его попросили сыграть на очень важном мероприятии. Он направил туда своего настройщика, чтобы проверить инструмент, и тот сказал, что на нем играть невозможно. Рихтер решил: ну, невозможно, так невозможно, позвонил приглашающей стороне и сказал, что играть он не будет. Видимо, там не до конца это поняли, и в тот момент, когда он уже скоро должен был начать играть, организатор спросил: «Когда же вы придете? Народ собирается, публика ждет. Нет? Как нет? Ну что, мне застрелиться что ли?». Эта фраза произвела на Рихтера впечатление, и он решил сыграть. И потом отмечал, что это был его лучший концерт в сезоне.
Кстати, кажется ему же принадлежит фраза «нет плохих роялей, есть плохие пианисты». Слова эти, конечно, сказаны им с большой иронией, но часть правды в них, безусловно, есть. Но когда речь идет о вещах тонких, о том, какое прикосновение подобрать к инструменту, какие оттенки звука близки каждому композитору или каждой эпохе, как сделать так, чтобы рояль художественно подчеркнул особенности программы концерта, то в каком-то смысле, повторюсь, это всегда лотерея. Но такая уж наша доля пианистов. Мы должны уметь приспосабливаться.
Я с большой завистью смотрю на скрипачей, которые могут большую часть своей жизни (если, конечно, повезет с инструментом) играть на одной и той же скрипке. Это уже связь между человеком и инструментом такого уровня, какую сложно представить в случае с пианистами. Хотя есть примеры в истории, когда уже очень знаменитые пианисты возят с собой свой рояль.
— Я почему-то живо представила себе, как тоскует одинокий рояль в вагоне поезда без людей…
— В вагоне поезда возил свой Steinway Сергей Рахманинов, когда у него было турне по США. Точно не помню, но кажется тогда он решил, что прямо в поезде будет заниматься, хотя и не особо этим воспользовался, потому что поезд все время трясет. Как при этом играть?
— Ваш рояль остается в Москве, но лотерея на то и лотерея, что в нее иногда должно везти.
— Да, но каким бы хорошим ни был инструмент, с ним еще нужно подружиться. Это очень важно.
— А вы можете подбодрить или огорчить его каким-то словом?
— Музыка по моему ощущению, прежде всего, бессловесное искусство. И даже, например, когда речь касается романса, где есть слова, для меня текст не всегда имеет значение. Потому что в первую очередь я реагирую на звук, на музыкальную фразу, на тембр.
Может быть, эта бессловесная направленность идет от того, что я пианист, инструменталист. Поэтому в работе за инструментом… Ну как в работе… Я стараюсь не относиться к этому, как к работе. Точнее сказать, когда идет музыкальный процесс, часто для меня самого происходят не до конца объяснимые вещи.
И, кстати, это интересно: самое важное всегда происходит совсем не за инструментом, а без него. Особенно ночью. Я замечал, что когда отчего-то просыпаюсь посреди ночи, то ловлю себя на том, что у меня в голове играет произведение, которое я учу. Причем играет уже где-то в середине, то есть когда я спал, оно уже игралось прямо с начала. И это удивительно, ведь в голове этот процесс идет неосознанно и постоянно.
Одно дело технология, пальцы, мышцы, координация, но что касается осознания — это происходит вне инструмента.
Сердце и душа
— Иван, у вас абсолютно музыкальная семья. Бывает ли, что «на кухне» вы говорите о чем-нибудь, кроме музыки? Или музыка — воздух, и ее присутствие неизбежно во всем, в чем вы живете?
— У нас в семье все играют, поэтому сложно себе представить вообще какую-нибудь минуту в течение дня, когда в доме не звучит музыка, рояль или скрипка.
Когда мы были поменьше, родители ставили нам видео с концертов или классические записи на радио. Я не могу сказать, что мы много разговаривали о том, как и что мы играем. Таких разговоров всегда хватало и во время занятий. Говорили, скорее, о чем-то отвлеченном. Но это больше из детства.
Сейчас мне гораздо больше есть о чем поговорить с близкими. Просто больше идей, музыкальных, музыкально-человеческих, потому что это очень взаимосвязано. Сейчас мне больше хочется говорить об этом, но в детстве у ребенка подвижное сознание, и когда оно постоянно сосредоточено на чем-то одном, мне кажется это ненормально.
— А в детстве у вас не было переизбытка превосходных оценок, которые вы наверняка получали от взрослых: «какой гениальный малыш», «невероятно талантливый ребенок»? Это ведь та мера ответственности, с которой трудно справиться в пути к большой музыке.
— Ну, на самом деле так говорили всем детям в моем окружении. Не могу сказать, что кому-то не говорили «ты очень талантливый» и «большой молодец».
Когда дети играют, к ним испытываешь симпатию хотя бы потому, что они дети. А когда человек вырастает, возникают другие критерии. Я в какой-то степени человек везучий, потому что избежал составляющих вундеркиндства. В этом плане мне повезло хотя бы потому, что я был очень крупный.
—То есть высокий?
— Да, лет в двенадцать я был намного выше своих сверстников. И умиляться мной было уже сложно. Но в целом это сыграло мне на руку, потому что я сразу мыслил категориями более взрослыми, понимал, что меня уже воспринимают более взрослым музыкантом.
И не то чтобы я стремился к игре по-взрослому, но хорошо понимал, что надо думать головой. Хотя и «думание головой» — не самое важное в музыке, ведь в любом искусстве самое важное — это сердце и душа. Но сердце без головы — это непрофессионализм.
И колоссальный опыт
— Иван, вы уже исколесили, нет, скорее облетели весь мир…
— В основном только Евразию. В Америке я не был.
— И одна из дорог привела на крайний север…
— Это, скорее было интересным путешествием, которое случилось по удачному стечению обстоятельств. Мне просто очень повезло оказаться там. Конечно все это совсем не было в формате классического концерта, но я с удовольствием отметил для себя ту поездку галочкой: сыграл концерт на Северном полюсе.
— Иван, на вашем счету победы во многих исполнительских конкурсах. Гран-при Международного юношеского конкурса имени Ф. Шопена, успех на сцене конкурса им. А. Рубинштейна «Фортепианная миниатюра в русской музыке», дважды успех в Grand PianoCompetition 2016 и 2018, признание в Astana piano—passion, международная премия «BraVo» в номинации «Открытие года», национальная музыкальная премия «Виктория»… Но конкурс – это не праздник признания.
— Вы правы, для меня конкурс – это совсем не праздничная, достаточно выматывающая силы история, это большое количество потраченных нервов. Но уж как-то так сложилось в мире современной классической музыки, что без конкурсов сложно выйти на большую сцену. Есть единичные случаи, когда музыканту удавалось стать известным без конкурсных испытаний, но это, скорее, только исключения.
Так получилось, что в России проходит какое-то необыкновенно большое количество конкурсов для пианистов, именно для молодых пианистов, и ни в одной другой стране мира такого нет.
— На старте это плюс?
— Да. И все это благодаря одному человеку — Денису Мацуеву. Ни в одной стране мира нет таких возможностей концертов для пианистов, которые начинают делать карьеру, как в России.
И мне повезло этим воспользоваться. И я совсем об этом не жалею. Потому что, во — первых, это дало мне колоссальный опыт, очень во многом изменило мою жизнь и жизнь моей семьи. Изменило жизнь многих музыкантов, за что конечно огромное спасибо Денису Леонидовичу.
— Вы первым из российских музыкантов стали победителем на классическом «Евровидении». Этот конкурс стоит в стороне ото всех других в вашей биографии?
— С одной стороны, он, конечно, стоит в стороне, потому что сама структура этого конкурса во многом очень эстрадна. Грубо говоря, это телеформат, сама атмосфера которого не самая серьезная.
Не могу сказать, что от этого я играл хуже или лучше. Тем не менее, этот конкурс вывел мою концертную жизнь на совершенно другой уровень. Потому что многие любят сочетание слов с его названием, а то, что оно — Евровидение — классическое, мало кого волнует.
Я туда ехал, особо ни на что не надеясь. Знал, что России до этого никто первого места еще не давал. Так что у меня была задача достойно сыграть и, как минимум, выйти в финал. И когда объявили о том, что мне дают первую премию, я, честно говоря, немного испугался, потому что на тот момент мой английский (он и сейчас не очень хорош) был ближе к нулю, а ведь мне придется что-то говорить.
Отделался «thank you» и пошел отдыхать, на тот момент это было важнее. Но потом, когда количество приглашений, концертов и интервью резко пошло вверх, я понял, что этот конкурс — веха в моей жизни.
Если веры не хватит…
— А правда, что в вашей жизни случаются очень разные, в том числе экстремальные концерты?
— У меня действительно был концерт, в котором я выходил на сцену на костылях и нажимал на педали левой ногой, потому что правая была в гипсе.
— Но гамлетовского «быть или не быть», «играть или не играть» у вас в тот день, похоже, не случилось?
— Концерты планируются очень заранее, а тогда еще был концерт с оркестром, и в случае отказа я бы подвел множество людей. Организаторов, оркестрантов, зрителей. Делать нечего, нога — не рука, играть все равно можно.
Хотя было, конечно, весело. Моросил дождик, было прохладно, концерт шел на открытом воздухе. Словом полный набор того, чего не хочется получить на концерте. Но в целом он был удачным. Многое получилось.
— Иван, простите за дилетантский вопрос: сколько Бессонова в музыке, которую вы исполняете? Насколько вы, ваше сердце, ваше настроение повлияют на то, что услышит зритель?
— Мне сложно сказать, сколько там меня, потому что никогда не стремлюсь сделать что-то специально. Я всегда стараюсь, чтобы исполнение было максимально естественным. И главное — искренним. В первую очередь задача сыграть музыку, сыграть, например, Чайковского. Почувствовать, что композитор хотел сказать, стать его проводником.
Исполнитель не должен выводить себя на первое место. Оно у композитора первое. Исполнитель должен оставаться в тени. И это очень важный баланс.
— Есть ли композиторы, без музыки которых вы бы не смогли? Хотя, конечно… Вся она на больших сценах великая…
— Нет, совсем не вся.
— Ну, а из того, что вы исполняете?
— Я выбираю только лучшее. Слишком много музыки сочинено, и далеко не вся она удачная. И если выбирать не лучшее, то не успеешь ничего. Потому что даже выбирая лучшее, ты все равно не сыграешь всего, что хотелось бы сыграть.
У меня были неприятные столкновения с музыкой, которую я не хотел играть, не хотел учить. И до какой-то степени я до сих пор жалею, что мне пришлось это играть. Но больше я таких ошибок не повторяю и всегда играю только то, что мне хочется.
И даже когда был еще достаточно маленьким, в начальных классах музыкальной школы, я что-то из того, что предлагают педагоги, играл, а что-то — нет. Ведь это очень важно — выходить на сцену, полностью чувствуя то, что хотел бы сыграть. Мне иногда студенты жалуются, что им приходится играть то, что не нравится, я отвечаю им просто: «Не играйте».
В чем вообще смысл профессии музыканта? Он должен делать то, во что верит свято. Только тогда зритель пойдет за ним. Если хоть на грамм, хоть на йоту этой веры не хватит, зритель это сразу считывает. Да ладно зритель! Это сразу чувствуется в музыке. По большому счету, это выступление сразу теряет смысл.
— Вы сейчас учите что-то из нового?
— Конечно. Не так давно у меня в репертуаре появилась Крейслериана Шумана. Очень хочу сыграть много Скрябина. В следующем сезоне будут концерты Прокофьева. Так что планов очень много.
Другой вопрос, где найти время, потому что в случае с постоянными поездками приходится использовать ресурс времени только на то, что ты уже играешь. А на то, чтобы разучивать новое, просто иногда не хватает сил даже при том, что время иногда есть. Но вот подойти к инструменту и найти в себе силы… Иногда это просто невыносимо.
— Бывает?
— Бывает такое.
Сорок два километра
— Слышала, что вы очень любите гулять, но весной такая слякотная погода, такие лужи, что и погулять — никак….
— Нет! Слушайте, такая погода по мне точно! Я родился в Петербурге, первые четырнадцать лет жил в городе на Неве, так что вот эта погода для меня просто идеальна. Ясно, солнечно и очень жизнерадостно.
Да, я очень люблю гулять. И у меня есть свой личный рекорд, который я почти непроизвольно установил в один день. Прошел пешком 42 километра.
— Сорок два километра?
— Да. О чем я сильно жалел в следующие несколько дней. Но эмоции и впечатления до сих пор очень яркие.
— А в каком городе это случилось?
— Это было около года назад, в Германии. Я вышел с утра немножко прогуляться вдоль речки в одном из небольших городков. Шел-шел, увидел гору. Решил залезть на эту гору, увидел замок. Спустился с горы, попал в другой город. Там же все очень недалеко.
Погулял по городу. Подумал: ну если уж два города посмотрел, почему бы в третьем не прогуляться? Так и получилось сорок два километра. Но с тех пор я таких подвигов больше не совершаю. Мне хватило.
— Да уж, прогулка не для слабаков!
— Люблю гулять, хотя часто просто выйти на улицу сложно. Раньше меня на улицу выпинывал футбол.
— Футбол? Что же вы с великим Денисом Мацуевым творите? Футбол, хоккей, скорости… Риски еще те.
— Раньше я много времени проводил на поле. Но в последнее время футбольную карьеру строить почти перестал. Было много травм, и не только ноги. Недавно случилась травма глаза.
Меня многие не понимают: почему футбол? Но вот в тот момент, когда ты оказываешься на поле, в тебе включается что-то такое… возможно даже первобытное. Режим охоты. Режим битвы.
Петербург – это ностальгия
— Иван, вы питерский или московский человек? По духу, по взглядам на музыку?
— По взглядам на музыку – это, кстати, интересно. Потому что у нас любят рассуждать о различиях пианистической школы в Москве и в Петербурге. Я не знаю, насколько сейчас эта разница остра.
Но думаю, что она в той или иной степени все-таки есть. И если так получается, что начальную школу и чуть старшей я захватил в Санкт-Петербурге, возможно, да, это повлияло на мое музыкальное развитие.
Но в Москве я живу уже девятый год, и последние, взрослые годы все же более сознательные. А Петербург — город детства, это ностальгия. Я считаю себя петербуржцем в сердце, а так я, наверное, уже больше москвич. Головой я точно москвич.
— Вы пишете музыку?
— Да, я сочиняю, но это опыты. Я их по-другому назвать не могу. И чем старше я становлюсь, тем более скептически я к этим опытам отношусь. Хотя сам процесс сочинения музыки мне безумно интересен.
Мне нравится этим заниматься. Очень нравится. Но я не могу представить себе, что я выношу это на сцену. Не считаю себя вправе ставить свои сочинения в один ряд с музыкой Шопена, Рахманинова, Чайковского. Разве что выложить что-то в интернет… И даже если что-то уже выложил, потом сильно жалею о том, что это гуляет где-то на его просторах: «господи, как же это неудачно у меня получилось!».
Я совсем не отрицаю достоинств своих опытов, но уж слишком много хорошей музыки я сыграл и прекрасно понимаю, на каком уровне я нахожусь. Не хочу даже сказать «как композитор». На каком уровне композиторского ремесла – вот так точнее.
— Значит, есть внутренний конфликт межу исполнителем и композитором?
— Раньше он был больше. Сейчас я, пожалуй, больше пианист. Я продолжаю сочинять, но прежних стремлений стать и пианистом, и композитором у меня сейчас нет. Хотя бы потому, что в моем возрасте, в возрасте 22-х лет большие композиторы показывали уже очень значительную высоту. И это высота, которая для меня уже просто недосягаема. Я на это очень объективно смотрю и не строю иллюзий на этот счет.
— В залах, в которых вы играете, очень разные слушатели…
— И мне очень хочется, чтобы люди, не очень знакомые с музыкальной литературой, почувствовали во время концерта то, что хотели донести своей музыкой композиторы. Ведь зачастую музыка дает те эмоции, которые невозможно испытать в жизни. И я от всей души желаю восьми миллиардам живущим на земле этой наполненности.
И очень хочу, чтобы в какой-то момент своей жизни все они пришли к музыке. Потому что музыка — квинтэссенция красоты, это соль жизни и она очень много дает. Невозможно хранить злобу в сердце, когда в душе звучат шедевры классики, и мир бы стал намного добрее и человечнее, если бы каждый имел хотя бы небольшое представление об мировом искусстве.
Беседовала Наталья Харитонова