Эрнест Алавердян: «Моя сверхзадача — открыть современной публике подлинную сущность музыки Мясковского»

Выпускник Московской консерватории, кларнетист Эрнест Алавердян пришел к дирижированию через камерное музицирование. Сегодня он возглавляет ансамбль солистов «Camerata Komitas». В интервью Анне Коломоец музыкант размышляет о природе дирижерского искусства, стереотипах в исполнении музыки Мясковского, а также о предстоящей записи всех опусов для оркестра малого состава этого композитора.

— В этом году мы с тобой выпустились из Московской консерватории. Все пять лет ты учился на оркестровом факультете, играл на кларнете, добился больших успехов в качестве солиста. Почему ты решил обратиться к дирижированию? И зачем?

— Ты знаешь, в нашей среде этот вопрос звучит настолько часто (что неудивительно, учитывая, с каким азартом мои коллеги штурмуют оркестровые подиумы), что всякий раз на ум приходит, наверное, единственный честный ответ. Помнишь Велюрова из «Покровских ворот» и его сакраментальное:

«А кто не пьет?! Назови! Нет, я жду!».

Очень напоминает нынешние реалии, не так ли?

А если серьезно, в моем случае не было погони за модой — все случилось само собой. Моей главной страстью и своего рода обителью всегда было камерное музицирование — настоящая отдушина, спасавшая меня еще в студенческие годы от зачетно-экзаменационной академической рутины.

В юности я, как и все, грезил эпохой Моцарта, когда люди собирались в своих домах, гостиных, салонах, движимые лишь радостью сотворчества. Попробуй сегодня предложить кому-то — особенно очередному свежеиспеченному лауреату — сыграть вместе просто так, ради самой музыки, а не ради сцены или гонорара. На тебя посмотрят, как на идиота, причем с легким оттенком искреннего сочувствия…

— Но ты все равно решил поиграть в Дон Кихота?

— Молодость, как писал Уайльд, не боится делать глупости с абсолютной уверенностью в успехе. Я был настойчив, а потому в шестнадцать лет предпринял отчаянную попытку возродить этот дух в стенах Мерзляковки, создав некое подобие тайного союза единомышленников. Разумеется, финал этой затеи был предсказуем: юношеский запал быстро угас, и дальше пары репетиций дело не пошло. (улыбается)

Помню, как мне чудом удалось собрать коллектив и певцов, чтоб замахнуться (дурак с инициативой!) на камерную версию малеровской «Песни о Земле». Это был мой первый дирижерский опыт. С самого начала до последней сыгранной ноты наш ансамблик скорее напоминал… «курортный оркестр» Хиндемита (улыбается). Приходилось отчаянно махать руками, одновременно играя партию кларнета. Исход всей этой авантюры был предопределен. Все разошлись в полном унынии, а я был абсолютно счастлив! (смеется)

— Помог ли тебе опыт камерного музицирования? И что же дальше стало с твоим «оркестриком»?

— Я убежден, что именно в тихом, камерном сотворчестве сокрыто истинное существо музыкального искусства — его первооснова. Любой адекватный музыкант понимает, что даже в трио или квартете всегда есть ведущий, и я постепенно пытался брать на себя эту роль.

Лидер камерного ансамбля по своей сути ничем не отличается от дирижера в симфоническом оркестре – смею предположить, что с этим утверждением согласились бы Никиш и Вальтер, Светланов и Мюнш, Марринер и Баршай. Именно здесь вырабатываются базовые навыки музыкальной коммуникации. Дирижеру без этого никуда: мало иметь внутреннее представление об идеале звучания — нужно суметь передать его людям, объяснить, чего ты добиваешься.

В консерватории на втором курсе я предпринял очередную попытку собрать коллектив. Мы подготовили дебютную программу, решив заявить о себе как о камерном оркестре. Так и началась история Camerata Komitas. Сейчас, кстати, вновь постепенно возвращаемся к определению «ансамбль солистов». Ведь любый камерный оркестр по своей сути таковым и является… Но это уже тема для отдельной беседы.

— Но ведь молодых дирижеров и коллективов сейчас очень много. Зачем создавать еще один? И чувствуешь ли ты сегодня конкуренцию?

— Действительно, сегодня новые камерные оркестры рождаются едва ли не каждый день. Но я довольно рано осознал: бессмысленно создавать коллектив лишь ради самого факта его существования. В юности легко поддаться иллюзии, будто собственный оркестр — это прямая дорога к признанию, успеху и большим сценам. Но если у дирижера нет своего художественного видения, мыслящая публика мгновенно почувствует содержательную пустоту.

Мы же практически сразу нащупали свой путь — дерзну назвать его путем первооткрывателей. Нас увлекла забытая старинная музыка, а также неизведанные или по-настоящему не открытые партитуры ХХ столетия. В каждой эпохе у коллектива есть свои центры притяжения. Если говорить о барокко, то для нас это Георг Муффат, Иоганн Давид Хайнихен и Жан-Фери Ребель — абсолютно монументальные глыбы своего времени.

В русской же музыке одной из наших доминант стало наследие Николая Яковлевича Мясковского и композиторов его ближайшего круга. Сама жизнь Николая Яковлевича, его творческая и личностная бескомпромиссность стали для меня главным профессиональным камертоном.

Я очень благодарен своим учителям, которые открыли для меня этого композитора, — Юрию Борисовичу Абдокову и Александру Израилевичу Рудину. Александр Израилевич регулярно записывает альбомы с музыкой Мясковского — сейчас он, пожалуй, единственный, кто исполняет сочинения композитора постоянно, из сезона в сезон, а не только в рамках фестивальных проектов.

Юрий Борисович — по сути, композиторский внук Мясковского. На лекциях по «Истории оркестровых стилей» он открывал нам музыку так, что невозможно было остаться равнодушным. По счастливому случаю мне удалось попасть на эти уроки еще пятнадцатилетним подростком, и именно здесь я сформировался как музыкант.

Меня всегда удивляло, что композиторы и дирижеры (для которых этот курс и предназначался) считали годичное посещение достаточным. За пять с лишним лет я привел сюда весь цвет Москвы — не только музыкантов, но и живописцев, скульпторов, режиссеров, актеров и даже поэтов. И трудно вспомнить, чтобы кто-то остался безучастным. Но самое поразительное: за все годы Юрий Борисович ни разу не повторился.

Наверное, именно тогда я и «заразился» Мясковским. Как можно переболеть «МАЛЕРией», так и я заболел музыкой Николая Яковлевича.

— Чем же тебя привлекла музыка этого композитора? И что нового ты и твой коллектив хотите открыть в ней слушателям?

— Для меня Мясковский — одна из величайших фигур русской музыки XX века, один из ее главных столпов наряду с Рахманиновым, Стравинским, Прокофьевым и Шостаковичем. К сожалению, качество и содержательность большинства оставшихся фонограмм удручают.

При всем уважении к Евгению Федоровичу Светланову, первому записавшему полный цикл симфоний Николая Яковлевича, его антология, на мой взгляд, оказала композитору медвежью услугу. Эти трактовки создавались на закате жизни маэстро, в условиях катастрофической нехватки репетиций, тогда как партитуры Мясковского требуют колоссального времени и глубокого погружения. При прослушивании не покидает ощущение, что оркестр играет почти с листа: всё звучит невероятно тяжело, вязко, форма неминуемо распадается, а полифония трещит по швам.

Эти доводы подтвердили и мой педагог Юрий Богданович Бабий, игравший в Госоркестре СССР в то время, и директор Национального филармонического оркестра России Георгий Евгеньевич Агеев — последний директор маэстро перед его уходом из коллектива. В том числе и на этом основании у публики может сложиться ложный стереотип о музыке Мясковского как о чем-то очень академически тяжеловесном.

Но стоит открыть партитуры, как перед глазами предстает совсем иная картина. Эта музыка по своей природе необычайно контрастна и полна истинного драматизма. Сегодня Мясковского нередко исполняют и воспринимают слишком прямолинейно. Хочется освободить наследие композитора от стереотипов, вернуть этой музыке естественное дыхание, показать внутреннее движение и нерв. Моя сверхзадача — открыть современной публике подлинную сущность музыки Мясковского.

— Весь прошлый сезон Camerata Komitas посвящал себя главным образом барочному искусству. Чем, на твой взгляд, отличается ваш подход к этому материалу?

— Мы стремимся к гармонии. Исполняя Баха, не пытаемся искусственно взвинтить темп или превратить музыку в эффектное шоу. Вообще, в желании превратить музыку в спринтерский забег есть что-то провинциальное. Это превращает исполнителей в бригаду ретивых реаниматоров, пытающихся вернуть пациента к жизни исключительно шоковой терапией — с помощью варварских доз адреналина и судорожных разрядов дефибриллятора. Подобное усердие — лишь неловкое, в чем-то расчетливое копирование манеры европейских мастеров, далекое от подлинной первозданности.

Несложно поразить воображение неискушенного слушателя сверхбыстрыми темпами и утрированной динамикой. Определяющая разница в том, что огонь в интерпретациях, к примеру, Джованни Антонини или Роджера Норрингтона — это не самоцель, а лишь часть внутреннего темперамента конкретной личности. Внимание здесь следует обращать на совсем иные вещи: агогику, владение музыкальным хроносом, естественное дыхание фразировки.

Я и сам прошел через период «бури и натиска», когда кажется, будто любую музыку можно сделать интереснее за счет эффектного эксперимента. Но заставить оркестр играть в десять раз быстрее или медленнее может и десятилетний ребенок, а вот найти подлинный тип движения, упругости — это уже задача профессионала.

На репетициях перед нашим последним концертом в Малом зале консерватории, где мы исполняли «Шутку» из Второй сюиты Баха, я сознательно сдерживал себя. Прекрасно понимал: эта пьеса требует элегантного французского стиля, а не напористой немецкой виртуозности, и темп здесь не должен становиться самоцелью. В итоге на сцене совладать со своим «итальянским» темпераментом все же не удалось (улыбается). Потом ужасно себя ругал, хотя публике, кажется, очень понравилось. Что ж, в следующий раз постараюсь держать себя в руках (смеется).

— Зачастую в молодых коллективах состав исполнителей постоянно меняется. Это ваш случай?

— Нет, и в этом, на мой взгляд, наше главное преимущество. Во многих новосозданных оркестрах текучка кадров превращает коллектив в подобие привокзального буфета: там никто не задерживается, да и качество музыкального продукта оставляет желать лучшего. У нас же костяк, сложившийся три года назад, остался неизменным. Достаточно взглянуть на архивные записи тех лет, чтобы обнаружить всё те же прекрасные лица (улыбается).

Сегодня около 70% оркестра — это исполнители, завершившие профессиональное образование, хотя большинство присоединилось к нам еще в студенческие годы. Очень приятно сознавать, что бОльшая часть музыкантов коллектива работают только в Camerata Komitas, не считая сольной деятельности.

Отвечая на вопросы о том, как удается удерживать конкретных солистов, хочется избежать пафосных фраз о «команде единомышленников» или «искусстве ради искусства». Нас, безусловно, связывает любовь к музыке, но не менее важны теплые дружеские отношения и масса других факторов. Постоянно стремлюсь увлекать музыкантов новыми художественными открытиями, но и понимаю, что людям нужно на что-то жить. Поэтому от сезона к сезону приходится расширять географию и число ангажементов, выстраивая прочные связи с концертными организациями, площадками и продюсерскими агентствами.

Не могу сказать, что имею какие-либо менеджерские таланты, но бесценную поддержку здесь оказывает Георгий Евгеньевич Агеев, чье имя я уже упоминал, — один из самых авторитетных продюсеров в сфере академической музыки и при этом подлинный знаток классического искусства.

Среди представителей современной музыкальной индустрии содержательное, настоящее общение давно стало дефицитом. В эпоху, подчиненную сугубо рыночным законам, встретить столь масштабную личность считаю своей исключительной удачей! Я всегда с особым вниманием прислушиваюсь к советам Георгия Евгеньевича: как в вопросах тонкой эпистолярной дипломатии, так и в том, что касается художественного наполнения и оформления наших программ. Это помогает мне организовывать плотный концертный график и при этом не скатиться в исполнение сугубо коммерческого, облегченного репертуара.

Моя принципиальная позиция — сохранять высокую художественную планку в большинстве наших программ, а не оставлять серьезную музыку исключительно в качестве парадного фасада.

— Коллектив назван в честь армянского композитора Комитаса, однако в его репертуаре армянская музыка – нечастый гость. Почему так?

— Название коллектива — вещь тонкая. Это скорее дань уважения великому композитору-монаху, духовный ориентир, нежели обязательство исполнять исключительно его сочинения. В конце концов, Квартет имени Бородина не ограничивается лишь музыкой своего патрона. Имя на афише — это вектор и знак качества, а не искусственный загон.

Что касается музыки Комитаса… Она обладает самобытным, невероятно ярким колоритом, но именно поэтому здесь так важен строгий баланс. Приведу понятный пример из оркестровки: любой инструмент с ярко выраженным тембром — будь то бас-кларнет или английский рожок, — производит колоссальное впечатление, если возникает в партитуре лишь на несколько мгновений. Но если заставить его звучать непрерывно, магия исчезнет. Мне доводилось бывать на сольных концертах бас-кларнетистов, и, признаться честно, к концу вечера это превращалось в настоящую пытку.

Всё, что в искусстве принадлежит к категории чистейшей эссенции, должно подаваться ювелирно и строго в нужный момент. Именно поэтому сочинения великого Комитаса появляются в наших программах как точечные штрихи, расцвечивающие общую драматургию вечера. Убежден, что в таком контексте его музыка проникнет в душу слушателя гораздо глубже, нежели через монографические концерты.

— Может быть, ты планируешь использовать на своих концертах национальные инструменты? Например, дудук?..

— Не планирую.

— Великий Геннадий Николаевич Рождественский считал, что инструменталисты, становясь дирижерами, зачастую просто машут руками перед оркестром. Что ты думаешь об этом стереотипе?

— Геннадий Николаевич, как всегда, зрил в корень, но у этой медали есть оборотная сторона. Меня больше забавляют обладатели красных дирижёрских дипломов, абсолютно не понимающие исполнительскую психологию и оркестровый организм. Они так увлечены пластикой тела и «каллиграфией» рук, что за этим нарциссизмом теряется оркестр: публика рукоплещет хореографии, а художественный КПД равен нулю.

Вообще, в режиссуре и дирижёрской профессии на удивление множество общего. Когда мы говорим о роли лидера за пультом, сразу вспоминается знаменитая формула Георгия Александровича Товстоногова: театр — а в нашем случае оркестр — это «добровольная диктатура». Какими средствами она достигается — мне совершенно неинтересно. Не терплю только одного: когда дирижер на сцене начинает исполнять брачные танцы журавлей, пытаясь заигрывать с публикой, — это удел дешевых антреприз.

В истории полно гениев, чья техника вызывала у профессоров ужас. Шарль Мюнш дирижировал размашисто, наплевав на учебники, но «зажигал» любой оркестр бешеным импульсом. Мюнг-Вун Чунг открыто говорит, что сухую мануальную геометрию рук любой освоит за минуту; магия начинается с передачи мысли. Наконец, великий Ойген Йохум обладал на редкость хаотичными жестами, по которым музыкантам было невозможно разобрать тактовую сетку, но добивался феноменальной, мистической точности и эталонного немецкого баланса. Дирижирование — это не балет, а акт ментального сотворчества. Оценивать его по красоте взмаха руки — удел дилетантов.

— А у кого ты учился дирижированию?

— В прямом смысле я нигде этому не учился, хотя проходил стажировки, в том числе в Европе. Всё складывалось достаточно естественно — через наблюдение, восприятие.

Наверное, я просто очень наблюдательный человек. Весь мой опыт — услышанное, увиденное, пережитое, и даже скопированное (будем честны, кто этим не грешил) — постепенно складывался в собственное представление о дирижерском искусстве.

— Планируешь ли ты все-таки получить профессиональное образование как дирижер?

— Такая идея у меня есть. Пока не хочу раскрывать всех своих планов, но сейчас я поступаю в ассистентуру Московской консерватории к Александру Израилевичу Рудину по специальности «Камерный ансамбль». А что будет дальше — посмотрим.

— Для тебя было принципиально поступать именно на эту кафедру?

— В моем случае важнее было не куда, а к кому. Мне посчастливилось уже не первый год учиться в классе Александра Израилевича. Его немногословные, но невероятно содержательные уроки в корне перевернули мои представления об исполнительской интерпретации. В какой-то момент я осознал: прежде чем привносить в музыку собственные идеи, нужно очистить ее от налета времени и бесконечных наслоений других «искателей приключений». А это задача не из простых.

Александр Израилевич всегда ненавязчиво, но со снайперской точностью подмечает детали, требующие особого внимания. Иногда в такие секунды понимаешь, что все твои многочасовые мучения и попытки вникнуть в суть партитуры были лишь хождением по верхам. Но именно в эти мгновения открывается то, что раньше оставалось за занавесом. Я давно понял, что хотел бы продолжать свой путь под руководством Александра Рудина.

— В некоторых анонсах концертов Camerata Komitas тебя называют «одним из наиболее харизматичных дирижеров»… Как ты к этому относишься? Не раздражают подобные эпитеты?

— Я бы не возражал, если бы это было правдой (смеется)! Но в действительности, это ужасное клише. Не люблю такие кричащие, пустые определения. Дирижёр должен быть ярким, но не внешне, а силой своего таланта и своих убеждений.

— Ты видишь дирижирование своим жизненным призванием?

— Я ощущаю себя ремесленником, но, признаться, с изрядной долей инициативы! (смеется) Вообще, о «призвании» рассуждать всегда непросто. В нашей профессии есть два главных бича — слепая самоуверенность и вечные сомнения. При этом всё чаще замечаю, что по-настоящему выдающиеся мастера умудряются сочетать в себе и то, и другое. И это поразительно.

Сегодня много рассуждают о поколении нарциссов и повсюду твердят банальное «не зазнавайся». Но, по совести говоря, я давно не встречал коллег, утопающих в самолюбовании. Куда чаще приходится наблюдать либо инфантильную вялость, либо пустую, суетливую взвинченность.

Настоящая уверенность — категория сугубо внутренняя, имеющая мало общего с дешёвым эготизмом. Замечательную формулу вывел Мандельштам: «Поэт должен быть уверен в собственной правоте». И никто не властен разрушить этот фундамент. Заставить маэстро усомниться в деталях — возможно, но пошатнуть его веру в своё дело не дано никому.

— Какие планы у коллектива на будущий сезон? И можно ли будет где-нибудь услышать тебя в качестве солиста?

— Уже 2 сентября у нас состоится открытие сезона — и это будет наш дебют в Большом зале Московской консерватории! Мы представим программу, посвящённую 120-летию со дня рождения Дмитрия Шостаковича и одновременно 70-летию со дня основания Московского камерного оркестра его создателем Рудольфом Баршаем. Каково же было мое изумление, когда, изучая биографию маэстро, я узнал, что мы родом из одной кубанской станицы Лабинской! И хоть я и не верю в приметы, на мою судьбу это совпадение повлияло.

В этот вечер мы впервые представим российское публике единственную транскрипцию Баршая, которая у нас в стране еще не звучала. Это переложение Первого квартета Шостаковича — так называемую «Маленькую симфонию» (соч. 49а). Переложения Рудольфа Борисовича чрезвычайно важны: в них зашифровано уникальное исполнительское видение автора, ведь он был одним из тех немногих музыкантов, кто слышал ремарки к этим сочинениям непосредственно от самого Дмитрия Дмитриевича.

Из других интересных планов на новый сезон — продолжение нашего цикла в Зарядье, посвященного Георгу Муффату, дебют в Колонном зале Дома союзов, гастроли по некоторым городам России.

Сотрудничество с Академией Глазунова — наша особая гордость. Прекрасное руководство академии подарило нам возможность репетировать в самом центре столицы, в уютном камерном зале невероятной красоты, украшенном потрясающими фресками. Здесь же обретёт своё продолжение и наш совместный проект с Ольгой Глазуновой. Нас ждет много ярких репертуарных открытий.

В качестве солиста я буду выходить на сцену исключительно в составе ансамблей. С квартетом солистов Camerata Komitas мы сыграем квинтеты Брамса и Моцарта. Но все же самая важная задача на этот год — записать все камерно-оркестровые опусы Николая Мясковского. Этот труд и станет главным содержанием грядущего сезона!

Беседовала Анна Коломоец