Эрик Мирзоян — об особенностях игры на дудуке и кларнете, о реализации своей детской мечты, о различии российской и европейской музыкальных школ и о записи нового альбома.
— По распространенному представлению, все армяне с пеленок играют на дудуке. И все же, с чего вы начинали: с дудука или с кларнета?
— Мой первый инструмент все-таки кларнет (улыбается). Музыкой я занимаюсь с четырех лет, когда родители отдали меня в школу имени Блажевича, специализирующуюся на подготовке исполнителей на духовых инструментах.
Как и все духовики, я начинал с блокфлейты, а мечтал всегда о фортепиано! Но эта школа была ближе всего к дому — вот судьба и решила, что я стану кларнетистом. И знаете, я ни капли не жалею. Уже в семь лет я поступил в ЦМШ на кларнет и с тех пор живу в этой профессиональной среде. Но при этом параллельно я всегда с увлечением занимался фортепиано.
А с дудуком судьба свела меня в 2019 году. Тогда в Гнесинской школе Армянская ассамблея, при огромной поддержке Дживана Гаспаряна, организовала факультатив по игре на дудуке. Вот там-то я и начал познавать этот инструмент в классе удивительного дудукиста Армена Ованнисяна. Это огромная честь — учиться у такого мастера!
Я всегда мечтал играть на дудуке! И с самого первого прикосновения я понял — с его помощью я могу выразить что-то особенное, показать слушателю другую грань себя, ту, что в классической музыке не передать. Это совершенно другие эмоции, другое восприятие, абсолютно новые для меня переживания. Этот инструмент оказался мне по-настоящему близок, и в этом направлении я хочу развиваться и двигаться дальше.
— Неужели никто из вашей семьи не играл на дудуке?
— Было бы здорово, но, к сожалению, в нашей семье я единственный музыкант. Армянская культура, безусловно, всегда жила во мне, хотя я родился в Москве, и родители очень давно здесь обосновались. Я очень благодарен семье. Несмотря на жизнь в мегаполисе, им удалось сохранить наши традиции, нашу культуру. По большей части меня это и сформировало.
— Сложно ли совмещать исполнительство на кларнете и дудуке?
— Я признаюсь, что в начале был уверен, что после стольких лет профессионального обучения на кларнете на дудуке мне будет нечего делать…Ведь кажется, вот та же трость, но она уже другая, двойная… Думал, посижу немного и все пойдет, тем более у меня это в крови… Но нет…
Процесс обучения на дудуке оказался очень непростым. Ему нужно уделять времени не меньше, чем кларнету — заниматься по несколько часов в день. Вся сложность оказалась в простоте: дудук — очень маленький инструмент с очень большой тростью, отчего требуется много физических усилий, да и технических навыков. Дудук не оснащен клапанами, поэтому здесь нужна абсолютная свобода во владении пальцевой техникой, чтобы проиграть все полутоны. Поэтому эти два инструмента сложно совмещать, ведь у них разная техника, разные ощущения и, соответственно, разный репертуар.
У меня сложился некий стереотипный образ дудукиста: полноватый мужчина с раздутыми щеками и выпирающим пузиком. Вы же его полная противоположность — худощавый, с изящным телосложением. Насколько ваша физическая конституция влияла на освоение техники непрерывного дыхания, которая важна для игры на дудуке? И с чем, на ваш взгляд, эта техника больше соотносится — с джазовой импровизацией или с академической школой?
Я всегда благодарен своему инструменту за то, что хорошо владею техникой непрерывного дыхания — это наша основа, необходимая и в сольной игре, и в оркестре, где часто встречаются продолжительные соло. Применять эту технику в игре на дудуке — совсем иной и значительно более сложный вызов, поскольку, как вы отметили, дудук требует особой комплекции у исполнителя, колоссальных усилий.
Многие не понимают, зачем на дудуке задействуются щеки. Некоторые даже считают, что это признак непрофессионализма, им кажется, будто музыкант просто не владеет другим способом игры. Но правда в том, что если использовать амбушюр, как на кларнете, звука вовсе не будет, или он будет бедным. Без правильной техники пропадают характерный объем и тембр дудука.
Наша задача, как дудукистов, — раскрывать перед слушателями все возможности инструмента, чтобы звук был именно таким, каким он должен быть. Это требует больших физических усилий, но я держусь, насколько могу, — не сдаюсь и пока что сил хватает.
— Насколько важен для вас материал самого́ инструмента — абрикосовое дерево?
— Все дудуки изготовляются именно из этого дерева. Иначе быть не может! Этот материал очень хрупкий и капризный. Это одно из объяснений, почему конструкция этого инструмента не получила развития. Однако я считаю, что в этом все-таки скрыта скорее красота, чем недостаток.
— Вы считаете, что дерево «помнит» солнце Армении…
— Да, да и сладость абрикоса (смеется)
— Дудук — безусловно, символ армянской культуры. Замечаете ли вы растущий интерес к нему в мире? И можно ли сказать, что популярность дудука постепенно выходит за национальные рамки?
— Я не буду типичным армянином и не стану говорить, что все в мире придумали армяне (улыбается). Приятно осознавать, что этот инструмент получил свое распространение и развитие на протяжении нескольких веков, и не только в Армении, но и во многих регионах Ближнего Востока. Сегодня в мире все больше людей интересуются не только армянской культурой, но и самим инструментом.
В каждой стране свои уникальные традиции. В Иране, Палестине, Азербайджане, Турции тоже играют на дудуке, но он приобрел там свои национальные особенности, особую мелизматику и звучание. В Европе дудук, конечно, не так широко распространен, и те, кто им занимается, обычно имеют восточные корни или хорошее знание инструмента, музыки и культуры.
— Вы упомянули, что всегда мечтали быть пианистом… На стриминговых платформах обнаружился ваш альбом с записью фортепианных миниатюр. Это реализация той самой детской мечты или своего рода «закрытие гештальта»?
— Думаю, запись этого альбома можно назвать незакрытым гештальтом. Я никогда не считал себя пианистом, ведь у меня не было профессионального фортепианного образования. Но я искренне люблю этот инструмент. Именно он стал для меня дополнительным средством самовыражения: он позволяет передавать эмоции, которые сложно выразить через кларнет или дудук. Каждый инструмент открывает во мне новые грани и помогает рассказать какую-то часть своей истории.
— Какие же эмоции вы выражаете, играя на фортепиано, кларнете и дудуке?
— Для меня кларнет очень близок к голосу, это прежде всего сольный инструмент, он вообще одноголосный. Его репертуар прекрасен, но все же ограничен. Например, я обожаю музыку Сергея Рахманинова. Но все, что я смогу сольно сыграть на кларнете из его наследия, — переложение какого-нибудь романса. Кларнету, как и дудуку свойственны определенные ограничения. На этом клавишно-ударном инструменте я ищу те переживания, которыми не могу поделиться на других инструментах, стараюсь расширить палитру своих музыкальных чувств и возможностей.
— В современном музыкальном мире наблюдается такая тенденция: многие молодые исполнители стремятся получить второе высшее образование — дирижирование, композиция… Вас не манит идея получить «заветный корочку» и по фортепиано, чтобы легализовать ваши отношения с этим инструментом?
— Я об этом очень долго думал! И пришел к тому, что, в целом, мне ничто и никто не мешает получать это образование «неофициально». Мне очень повезло с моими педагогами: в консерватории я осваиваю русскую фортепианную школу у Татьяны Вячеславовны Тарасевич-Николаевой, а в Берлине у ассистентки Генриха Нейгауза — Зинаиды Вайсман, продолжающей одновременно русские и немецкие традиции. Мои педагоги поддерживают меня и помогают мне во всем. Благодаря учителям я могу осваивать довольно сложные произведения и как-то себя развивать.
— Расскажите о своем новом альбоме «Reflections». Почему на этой записи большинство композиций такие скорбные?
— Дудук зачастую выражает печальные эмоции, и я думаю, что это объясняется историей армянского народа. Ведь этот инструмент очень древний, его история тянется больше 15 веков. За это время столько всего произошло, и дудук был свидетелем всех этих событий…
Для записи альбома я выбрал очень древние мелодии, они передавались из уст в уста и поэтому сказать, когда они возникли, почти невозможно. Я поставил себе задачу сблизить этот древний пласт с современным. Я хотел, чтобы эта музыка, подобно поп-музыке или барочным и современным композициям, обрела широкую аудиторию.
Наблюдая огромный интерес к этому инструменту у публики, у слушателей-дилетантов, я задался вопросом: почему же их так трогает дудук? Люди, слышащие его впервые, почти всегда испытывают одну и ту же эмоцию — смесь скорби и исцеления. Это поразительно! Я серьезно занялся этим вопросом и пришел к выводу: чтобы понимать эту музыку, человеку не обязательно владеть армянским языком или знать историю Армении. (Да и в академической традиции у нас нет абсолютного понимания, что есть «правильное» исполнение классических произведений.)
Во взаимодействие с дудуком все решает внутреннее чувство, ощущение души, понимание духа народа… Исходя из этого ощущения, мы и движемся, воссоздавая эту музыку, поэтому она по-прежнему находит отклик в сердцах.
В конечном счете, несмотря на различия стран, культур и воспоминаний, нас объединяет нечто простое: детство, язык, запахи, еда. У меня есть ощущение, что звук дудука исходит из самой глубины времен, из какого-то общего источника. Он объединяет не тем, что рассказывает одну историю для всех, а тем, что каждый находит в нем что-то свое — личную историю или воспоминание.
— Тембр дудука называют «загадочным», «чарующим», а сам инструмент относят к музыке для релаксации. Вас, как представителя армянской культуры, не коробят такие сравнения?
— Эти определения закрепились не случайно, и я с ним полностью согласен (улыбается) Дудук действительно выражает саму душу. Он настолько простой и искренний инструмент, что любая фальшь становится сразу заметна. Для меня, как для артиста, важно оставаться эмоционально честным перед собой и перед публикой.
И дудук, мне кажется, идеально передает эту искренность, создавая мгновенную связь со слушателем. Во многом это происходит потому, что инструмент обладает медитативной аурой. Когда слушаешь его, легко погрузиться в себя, задуматься о чем-то личном, не обязательно связанном с конкретной историей произведения. Наверное, это и есть музыка души — она позволяет каждому обратиться к собственным чувствам и воспоминаниям.
— В своем новом альбоме вы сближаете дудук с современностью…
— Для меня привнести в древнюю музыку современность — значит привнести в нее свое собственное понимание и ви́дение. Как исполнитель, я имею на это право, поскольку эта музыка не зафиксирована авторами раз и навсегда. Например, два трека из моего альбома с сопровождением — это мои собственные аранжировки. Я сам придумал украшения и мелодические вариации — у каждого дудукиста они индивидуальны.
Поэтому в нашей традиции не существует единственно верной версии произведения, которую нужно играть строго определенным образом, мы не следуем нотам буквально. Вместо этого у нас есть некий мелодический скелет, который мы уже оживляем, преобразуем и наполняем собственной душой.
— Вы еще и композитор…
— Я очень люблю сочинять музыку, однако, поскольку бо́льшая часть моей жизни посвящена исполнительству, у меня просто не остается столько времени, сколько хотелось бы, чтобы полностью погрузиться в композицию. Тем не менее, у меня уже есть ряд произведений — это и камерные, и вокальные сочинения. Я работаю в разных стилях: не только в академической музыке, но и в популярной.
И, конечно, в моем творчестве присутствуют армянская тема и своеобразный колорит. Возможно, моей следующей большой мечтой как раз и станет создание авторского альбома, полностью посвященного армянской музыке.
— О чем же рассказывают композиции на вашем альбоме?
— Альбом завершает песня «Овун, овун»; она датируется примерно X веком. Это песнопение исполняли в церкви во время празднования Пасхи, и связано оно с Воскресением. Эта очень светлая молитва показалась мне удачным окончанием альбома — надежда на продолжение. Другие композиции повествуют о любви, о скорби и трагедии.
Например, самый первый трек посвящен памяти жертв геноцида. Именно поэтому в нем ощущается такая пронзительная боль, чувство утраты миллионов людей. Это музыка о вечном, я бы назвал ее квинтэссенцией надежды и печали. Для меня этот трек очень важен, ведь он о моем народе, который прошел через невероятные испытания, смог выстоять — и не с озлоблением, а с миром в душе, сохранив свою культуру, язык, любовь и веру.
— Вы совмещаете аутентичное звучание дудука с современными аранжировками. Например, в вашем альбоме «Samsara Passengers» дудук звучит в окружении электроники.
— Получилось интересное совпадение: мой «народный» альбом вышел в тот же день, что и наша коллаборация с артистом Øneheart, известным своими работами в жанре эмбиент. Это прекрасный музыкант с узнаваемой манерой. Концепция его альбома заключалась в объединении культурного наследия разных стран с современной электроникой. Я получил полную свободу, сочинив соло дудука в композиции «Shifting sands», открывающей альбом. Тем самым у меня получилось соединить этот древний инструмент и с современной музыкой. Над аранжировкой мы работали вместе с замечательным продюсером Константином Корсаковым (Dean Korso). Это был очень интересный опыт!
— В качестве дудукиста уже выступали в ансамблях?
— Время от времени мы с друзьями экспериментируем с микстами инструментов. Совсем недавно, 5 октября, с виолончелисткой Анастасией Ушаковой мы исполнили несколько треков из моего альбома в камерной обстановке. Для нас это особенно ценно: мы вместе учились в ЦМШ и продолжаем в Консерватории, и у нас всегда была идея объединить виолончель и дудук — два древних инструмента с богатой историей.
Парадоксальным образом, этим концертом мы открыли Виолончельную академию! Я очень надеюсь, что эта организация, которую основала Настя, повлияет на жизнь академической музыки в России и не только. На открытии мы исполнили как раз ту самую молитву «Овун, овун», тем самым благословив Академию на долгую и счастливую жизнь (улыбается).
— Разделяете ли вы две свои личности: «Эрика-кларнетиста» и «Эрика-дудукиста»?
— Я позиционирую себя прежде всего как музыкант! Однако два этих инструмента я все-таки разделяю. Они абсолютно разные и по традициям, и по звучанию, и по репертуару. Я каждый день учусь у самого себя: в классической музыке важно вкладывать смысл в каждый такт, а дудук вернуться к самым истокам, к корням. Важно, конечно, не перестараться, но в целом эти два направления не вступают в противоречие, а гармонично дополняют друг друга.
— В России публика охотно ходит на камерные выступления скрипачей, пианистов. Однако интерес к сольным концертам духовиков не так велик. Как вы считаете, у сольного кларнета есть перспективы на академической сцене?
— Это прекрасный вопрос. Пожалуй, моя главная цель и даже миссия — изменить положение духовых инструментов в музыкальном мире. Проблема не в отсутствии репертуара или талантливых исполнителей, а в недостаточном внимании со стороны организаторов и агентов. Я стремлюсь показать, насколько духовые инструменты интересны и многогранны. Их можно слушать часами, находя себе по душе музыку во всех жанрах.
Что касается кларнета, то в России сольную карьеру исполнителю на этом инструменте не так легко построить. Для себя я не разделяю сольное и оркестровое амплуа. Игра в оркестре или ансамбле — это сложнейшая работа, требующая высочайшего мастерства. Духовики в оркестре всегда являются солистами, ведь зачастую партии у нас яркие и насыщенные.
— А все-таки, что вам ближе: работа в коллективе или встреча один на один с залом?
— В России, да и на Западе сложился такой стереотип, что солист не должен заниматься ничем иным — его время якобы полностью принадлежит турне и записям. А уж тем более, откуда ему взять время, чтобы поиграть в оркестре… Отчасти это логично, но, на мой взгляд, это вопрос приоритетов. Мне очень нравится и то и другое, поэтому я всячески хочу разрушить эту стену между двумя профессиями. Хочется показать, что солисты — это универсальные музыканты, сохраняющие свою индивидуальность, где бы они ни находились — в коллективе или в одиночку на большой сцене.
— Как оркестровый и ансамблевый опыт влияет на вашу сольную игру?
— Он меняет мышление и открывает музыку с новой стороны. Ты учишься играть не только технически и не только головой, но и «ушами» — прослушивать все, что происходит вокруг. Я стараюсь применять этот опыт к каждому своему инструменту, ведь тогда значительно повышается качество исполнения.
— Вы учитесь в Германии у Маттиаса Гландера, солиста Государственной оперы на Унтер-ден-Линден. Расскажите, как обстоят дела с духовой школой в Европе, чем она отличается от нашей?
— Российская музыкальная школа, на мой взгляд, сильнейшая в мире. Мне повезло учиться в Москве, здесь закладывают невероятно прочный фундамент — особенно в детском образовании. Однако после 20 лет многим музыкантам, включая духовиков, не хватает четких перспектив. Здесь важную роль как раз играет инициатива Анастасии Ушаковой, которая создает возможности для выпускников консерваторий проявить себя в «переходный период», участвуя в различных конкурсах, интересных проектах и мастер-классах.
Российская школа — это «школа жизни»: строгость, внимание к деталям и серьезное отношение к профессии. В Европе же к студентам часто относятся как-то по-ученически, что замедляет профессиональное становление, особенно у духовиков, чья карьера часто ограничивается только игрой в оркестре.
Сейчас я благодарен за возможность взять лучшее у этих двух образовательных систем. Российская школа отличается глубиной понимания музыки, а европейская — свободой интерпретации и открытостью к новым подходам. Объединить эти традиции — сложная, но плодотворная задача, которая позволяет найти свою «золотую середину» в музыке.
— Кто для вас эталон среди кларнетистов?
— Не возьмусь назвать исполнителя, чья игра казалась бы мне единственно верной. Возможно, это происходит от желания вывести инструмент на новый уровень — а этого не добиться, следуя одной трактовке, одному видению, зацикливаясь на одном звучании. Музыка — не музейный экспонат, она должна развиваться, оставаясь свободной в рамках традиции. Поэтому эталона у меня нет, есть лишь стремление продвигать инструмент и сделать его по-настоящему популярным.
— Не планируете ли вы освоить новые инструменты? Например, виолончель с помощью Насти Ушаковой?
— Я бесконечно благодарен Насте, но, боюсь, ее терпения на меня не хватит (смеется). Хотя я и очень старательный ученик, на данный момент моих трех инструментов мне вполне достаточно. Возможности для творчества и экспериментов с ними кажутся мне безграничными.
— А что в вашем плейлисте?
— Я заядлый меломан! У меня очень разнообразный вкус: от джаза и поп-музыки до треков моих друзей, которые только начинают свой путь в композиции. Для меня музыка — это возможность быть в курсе всего, что происходит, находить новое и вдохновляться им. Это помогает мне развиваться как личность и формировать свое звучание.
— И последний вопрос: если бы вам пришлось оставить только один инструмент — кларнет, дудук или фортепиано, что бы вы выбрали?
— В таком случае проще уйти из музыки (улыбается). Это выбор, который я никогда не смогу сделать. Каждый инструмент — это часть меня, лишиться которой все равно, что отрубить руку или ногу. Я, наверное, сойду с ума, если что-то из этого придется просто исключить из моей жизни.
Анна Коломоец