Режиссер Леонид Лавровский-Гарсиа о страстных ритмах танго, работе с Тонино Гуэрра, Большом театре и о том, как грешница смогла стать святой.
27 апреля 2025 в Москве завершился фестиваль «Музыкальное многообразие», организаторами которого выступили Царицыно и Москонцерт. По задумке постановщиков, фестиваль «совместил несовместимое», представив публике в рамках одного концерта диаметрально противоположные жанры, форматы и эпохи.
Сама идея, конечно, не нова. Однако Москонцерт нашел «изюминку». Так, например, после опериты Пьяццоллы «Мария де Буэнос-Айрес», написанной в1968 году, без перерыва прозвучали избранные произведения Бетховена.
Куратором фестиваля выступила пианистка Басиния Шульман, режиссером-постановщиком – Леонид Лавровский-Гарсиа, продолжатель легендарной балетной династии, сын балетмейстера Михаила Лавровского.
Интерес вызвала постановка танго-оперы, или опериты, «Мария де Буэнос-Айрес» Астора Пьццоллы, премьера которой состоялась 26 апреля в Баженовском зале Большого дворца в Царицыно. Страстные ритмы танго, бандонеон, Аргентина XX века, символистические знаки и религиозные подтексты, однозначно, сделали опериту центром притяжения всего фестиваля.
Леонид Лавровский-Гарсиа рассказал, что скрывается за танцевальными ритмами и каково это, воплотить аргентинскую страсть в московских реалиях.
– Леонид Михайлович, почему выбор пал на танго-оперу Пьяццоллы? Как шла работа над постановкой?
– Это один из тех спектаклей, который я не выбирал сам, мне предложили его поставить. Я, как режиссер, не в первый раз сталкиваюсь с такой задачей. Например, мне когда-то предложили поставить «Историю солдата» Стравинского, так я познакомился с этим шедевром.
С «Марией» получилась похожая история. Только это сочинение Пьяццоллы я совершенно не знал, все здесь было для меня абсолютно ново: музыка, сюжет, драматургия, композиция. Поначалу я даже не подозревал, с какими трудностями придется столкнуться. Не будучи музыкантом, я поручил всю работу над звуковым полотном музыкальному редактору Юлии Кошелевой и сконцентрировался на либретто и возможностях его трактовки.
– Вы пользовались уже существующим переводом либретто или решили переводить сами?
– Да, перевод либретто есть, в этой версии оперита уже ставилась в Москве. Однако я решил сделать свою версию, проделать всю работу от подготовительного этапа, перевода либретто, до самого финала – представления спектакля на суд публики.
– Для того, чтобы решиться на такой шаг, нужно очень хорошо владеть языком оригинала, чувствовать его. Вы говорите по-испански?
– Да, я достаточно уверенно владею языком. Моя мать испанка, я с детства живу в двух странах. Конечно, у меня был страх переводить либретто, но подобные вызовы всегда интересны.
Язык «Марии де Буэнос-Айрес» – это не просто испанский язык, здесь очень много аргентинского жаргона, выражений, которых я ранее никогда не слышал. Так как стояла задача представить «Марию» в концертном варианте, адаптированном под формат фестиваля, некоторые фрагменты либретто мне пришлось опустить.
– Получается, это не полный спектакль, а своего рода «сюита»?
– Да, можно сказать и так. Для фестиваля нужны были небольшие, но очень яркие форматы, чтобы зрители любого уровня музыкальной и театральной подготовки смогли насладиться уже известными сочинениями, либо познакомиться с ними за довольно небольшое время.
– Помог ли вам в постановке Пьяццоллы опыт работы с иностранными коллегами?
– Конечно. В свое время мне повезло работать с Тонино Гуэрра – великим итальянским сценаристом, драматургом и поэтом, как он сам себя называл. Я очень благодарен судьбе за эту возможность. Он выбрал меня, тогда еще начинающего режиссера, быть его соавтором. Мы ставили с ним в Москве балет «Дерево павлинов. Репетиция балета», хореографом-постановщиком выступил мой отец, Михаил Лавровский.
Тогда я познакомился с уникальной манерой Тонино Гуэрра, его поэтическим слогом, завуалированными смыслами и образами, которые он вкладывает в каждую сцену. Символический язык «Марии де Буэнос-Айрес» мне показался близок языку Тонино Гуэрра.
– Вы хотите сказать, что это символистическое произведение?
– Разумеется. Здесь все пронизано символами, которые нужно вывести на сцену, сделать понятными для зрителей. Думаю, в этом и заключалась моя задача как режиссера.
Например, Дуэнде, от лица которого ведется повествование, это не священнослужитель, как его принято трактовать. Еl Duende – это дух, некая нематериальная сущность. Иногда еще это слово переводят как «дьявол». В любом случае, здесь эта сущность очеловечена, антропоморфна.
– В вашей трактовке Дуенде – это режиссер, который ведет репетицию спектакля «Мария де Буэнос-Айрес».
– Я воспользовался здесь известным приемом «театр в театре». Зрители наблюдают за тем, как актеры разбирают новый для них материал – некую танго-оперу Астора Пьяццоллы. Поначалу они не понимают ее, они не чувствуют единения с этой музыкой, это для них чужая культура. Однако по мере развития сюжета, звучания музыки они начинают жить в этом пространстве.
Они не актеры – они жители бурлящего Буэнос-Айреса. И всем этим руководит Дуенде – священнослужитель, эльф, дьявол, если угодно. Тот, кто режиссирует судьбы героев. Поэтому он не часть спектакля – он за его рамками.
– То есть это он делает блудницу Марию святой?
– Есть трактовка, что Мария – это образ танго, которое умирает на рубеже веков и вновь возрождается в творчестве Пьяццоллы. Конечно, это возможно. Я уже говорил, что вся партитура насквозь пронизана символами, в том числе и религиозными.
Мне помогло находить эти, как сейчас принято говорить, «пасхалки» то, что мне знаком испанский быт, понятны традиции католической церкви, среди которых я рос. Например, в либретто есть строки Abril de Toda Mi Tristeza. Дословно это переводится как «Апрель всей моей горести». Важно, что фраза написана с заглавных букв, а в католической традиции с заглавных букв просто так ничего не пишут. Я понял сразу, что это что-то священное. Очевидно, имеется ввиду икона «Всех скорбящих Радость».
– А что с образом Марии? Кто же она для вас? Блудница, танго, дух?
– В испанском языке есть много имен, которые самостоятельно не живут. Например, мою маму зовут Долорес, но в Испании это имя не используется отдельно от имени Мария. Это связано с образом Богоматери – Maria de los Dolores, Дева Мария Скорбящая.
Очевидно, неслучайно имя Марии у Пьяццоллы вынесено в название. Это не просто Мария, а Мария де Буэнос-Айрес. Речь идет о Деве Марии. Я думаю, что Мария здесь – это сам Буэнос-Айрес, это история города. А танго – это ритм города. Действительно, старый ритм умирает и рождается новый.
Двадцатый век, как известно, рождал очень много новых ритмов. Сама история, на первый взгляд, очень страшная. Я опасался, что премьера такого спектакля пройдет в Пасхальные праздники. Мария, некая куртизанка, настолько всеми нелюбима, что ее изгоняют из Буэнос-Айреса и убивают. Во второй части она становится духом и рождает сама себя.
Заканчивается оперита номером Tangus Dei, Божье танго. По аналогии с Agnus Dei, Агнец Божий. Вот такая игра слов.
– Для вас «Мария де Буэнос-Айрес» – это не первый выход в качестве оперного режиссера. Вы участвовали в Международном конкурсе режиссеров «Нано-опера» и даже стали его лауреатом.
– Я бы не назвал «Марию» оперой в полном смысле этого слова. Это оперита или опера-танго. Здесь танец – такое же главное действующее лицо, как и музыка.
В моей компании «Лаборатории Лавровских», в которой я продолжаю традиции, заложенные дедом и отцом, мы всегда выступаем за творческий поиск. Мой отец, будучи известным артистом балета и хореографом, пробует разные жанры. Он ставит и драматические спектакли, где есть хореографические фрагменты. Например, мы поставили с ним балет «Ричард III. Эпилог».
28 мая в Саратове выйдут балетные сцены «Вальпургиева ночь» из оперы Гуно «Фауст» в оригинальной постановке моего деда, Леонида Лавровского. Мы с отцом вместе взялись за восстановление этого шедевра. Отец помогал восстановливать хореографию, а я выступил в качестве режиссера. Я вижу свою задачу в том, чтобы помочь оживить шедевры и показать их зрителю, и где-то совсем немного довести их до сегодняшнего темпа и восприятия современного человека.
– Уже совсем скоро юбилей вашего деда, Леонида Лавровского. Планируются ли какие-либо события, постановки, приуроченные к этому знаменательному дню?
– Конечно. Я уже упомянул, что 28 мая планируется восстановление «Вальпургиевой ночи». У дедушки день рождения 5 июня по новому стилю, 18-го по старому. Мы пока обсуждаем с маэстро Валерием Гергиевым и художественным руководителем балетной труппы Махаром Вазиевым, какая программа может быть в Большом театре. Это должно случиться осенью. Дай бог!
Я пока не буду раскрывать всех карт, пусть это будет сюрпризом для зрителей.
Беседовала Светлана Бондаренко