Григорий Беркович Норштейн – Гарик, скрипичный реставратор — родился в Москве 24 декабря 1939 года. В сентябре 1941 года с мамой Басей Григорьевной Кричевской уехал в эвакуацию, в деревню Андреевка Головнищенского района Пензенской области; там 15 сентября родился его брат Юрий.
Отец – Берко Лейбович Норштейн – ушёл на фронт. В 1943 году с мамой и братом вернулись в Москву. Мама всю жизнь работала в дошкольных учреждениях: яслях, детском саду, на вокзале в «Комнате матери и ребёнка». Папа, наладчик деревообрабатывающих станков, умер, когда Гарику было 16 лет.
«Наш отец был интересной личностью,
– пишет Юрий Норштейн.
– Не получив образования, знал высшую математику, обладал абсолютным слухом и настоящей музыкальной памятью. Папа свистел наизусть Вагнера и Шуберта, имел абсолютный слух музыканта, настолько тонкий, что, когда Гарик играл что-то, занимался дома, папа, читая книгу, вдруг говорил: «А здесь ты соврал».
В нашей комнате в коммунальной квартире в Марьиной Роще всегда звучала музыка, и на нас это действовало благородно.
Гарик в шесть лет поступил в районную музыкальную школу, у него был абсолютный слух. При поступлении в музыкальную школу Гарик начал петь арию Фауста (у нас пластинка такая была большая), и комиссия там просто стонала от смеха, особенно когда он пытался изобразить «ха-ха-ха-ха!».
Преподавателем в музыкальной школе у него был Василий Васильевич, фамилии его я не знаю, но знаю только, что постепенно Василий Васильевич выделил Гарика из группы, и чем больше возрастал Гарик, тем активнее он его выделял.
Он был очень строгий, – он выделил Гарика, но это не означало, что можно подготовиться шаляй-валяй к занятиям, и бывало, оканчивалось тем, что из класса летела скрипка, вылетал из класса ученик, владелец этой скрипки и Василий Васильевич кричал ему вслед всякие слова, потребные слова. Но, конечно, Гарик его любил очень, и наша мама о нём всегда хорошо отзывалась.
И когда Гарик переходил в четвертый или пятый класс, они с мамой, вернувшись после летнего отдыха, узнали, что Василий Васильевич трагически погиб. Для Гарика это была катастрофа. В том смысле, что Василий Васильевич его так любил, вкладывал в него все свои силы и готовил в детскую музыкальную школу, а это было очень престижно, надо сказать, – вообще-то, эта школа была подготовкой к консерваторскому образованию. И Василий Васильевич был убеждён, что Гарик сможет туда поступить и продолжить образование.
Рассказывал Гарик, во время занятия к Василию Васильевичу пришёл друг и обратил внимание на Гарика, а Василий Васильевич сказал ему: «А? Видал, какой экземплярчик?!» Вообще, восхищение учителя своим учеником – это какая-то необыкновенно прекрасная черта. Не зависть к молодому, наоборот, – это Пушкинское начало: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть, и равнодушная природа красою вечною сиять».
Видно, этот учитель Гарика был необыкновенным, был учителем по призванию – ну вот как у художников в Академии в XIX веке преподавал такой Павел Чистяков, и этот Чистяков был учителем почти всех выдающихся художников, и он понимал, что такое искусство. Слава таким учителям!
В общем, после гибели Василия Васильевича Гарик попал к другой учительнице, а она стала заниматься с Гариком по какой-то стандартной методике, и как-то она ему мерно, что-то, как метроном, объясняла, и Гарик мне говорил: «Знаешь, я вдруг расплакался… потому что понял, ушло то золотое время общения с Учителем…»
И Гарик его всю жизнь вспоминал, и как-то однажды, когда он уже много лет работал реставратором в Гнесинском институте, к нему зашёл друг по музыкальной школе, посидели, помолчали, и вдруг друг говорит: «Гарик, а ты Васю помнишь?», а Гарик говорит: «Я его никогда не забывал». Вот такая история…
Потом Гарик поступил в училище, в Псковское музыкальное училище, ездил туда, сдавал экзамены… Дальше они с однокашниками оркестрик организовали.
А после Гарик повстречался с выдающимся скрипичных дел мастером Смирновым. Гарик работал у него подмастерьем, ну как в девятнадцатом веке у сапожника, ну только что он не гонял его за водкой, хотя, может, и гонял.
Мастер ему ничего не платил, Гарик просто учился. Он учил своим примером, учил жестоко, но Гарик всегда отзывался о нём как о высочайшем и говорил:
«Он научил меня. Он научил меня любить дерево, научил меня понимать, что такое звук, а в контуре силуэта скрипичного видеть связи скрипки и её звучания, в этом есть своя красота, и это очень важно».
Вспоминаешь Брюсова: «Есть тонкие властительные связи меж контуром и запахом цветка».
В общем, в результате Гарик получил очень мощный заряд и сам стал мастером. Со временем стал не просто великолепным мастером, он очень хорошо разбирался в инструментах, причем разбирался «на взгляд».
Иногда бывало так, что, когда ему приносили скрипку и говорили: «Вот у нас такая скрипка», а он отвечал: «Нет, это такой-то мастер», его спрашивали: «Откуда вы знаете?», а Гарик в ответ: «Знаю!» – «Ну как вы так можете доказать?» – «Давайте пари. Я сейчас вскрываю корпус и показываю вам. Если я ошибаюсь, не беру деньги за ремонт». И иногда так спорили азартные люди, и он вскрывал скрипку и показывал: «Вот видите? Я вам говорил!»
И это не просто умение резцом работать, стамеской, острым инструментом, это уже умение сердечное, которое всегда выше просто умения профессионального, ремесленного. Ремесленное обязано быть, но если оно бессердечное и закругляется на ремесленном, это называется «формализм». В искусстве это называется «формализм».
Гарик образовывал себя и в изобразительном искусстве, и в музыкальном, он был широко, разносторонне развитым человеком и в результате преобразился в настоящего, замечательного мастера, которому несли скрипки, и он давал свою оценку, и оценка всегда была безукоризненна.
Руки Гарика всегда хранили следы невероятно напряженной, труженической работы… Вот у Гюго есть такой роман «Труженики моря», а здесь – труженик обечайки, труженик тончайших обводов, а если где-то закавыка – она будет в ноте, вот в чём дело… Поэтому нужно уважать не просто свой труд, но и труд композиторов, которые сочиняли когда-то эту музыку, в расчете на то, что эта музыка будет играться мастерами. А что исполнитель без благородства звучания скрипки?..
Гарик всегда рассказывал о скрипке целые поэмы, чем скрипка одного мастера отличается от другого, и мы ему все говорили: «Гарик, сделай книгу, это же так интересно!» К каждому скрипичному делу должен быть подобран свой «скрипичный ключ». И это, как мне кажется, Гарик умел делать безукоризненно.
В армии Гарик работал на аэродроме авиамехаником.
С 1975 года он служил скрипичным мастером, реставратором, начальником отдела хранения музыкальных инструментов в ГМПИ имени Гнесиных (ныне – РАМ имени Гнесиных). Рекомендацию на работу ему дали музыканты Государственного квартета имени Бородина.
Работал несколько лет в Новой Опере.
Мы вместе с братом прожили большую жизнь. И то состояние психологическое в детстве было прекраснее всего в мире. Мы вчетвером – папа, мама и мы с братом – жили в маленькой тринадцатиметровой комнате большой коммунальной квартиры. Но клянусь, я бы не хотел поменять это моё детство на любое самое комфортное. Представьте себе комнату, в середине которой под потолком абажур, мама набрасывает большую скатерть на стол, скатерть взлетает и, надуваясь парусом, медленно, волнами, словно ловя воздушное равновесие, успокаивается, принимая форму стола.
Зимой в комнате на верёвках досушивается принесённое с улицы бельё, распространяя морозную пряность. Пахнет хлебом, по воскресеньям маковым пирогом, бубликами. Папа за столом отхлёбывает горячий чай, почти кипяток, из тонкого стакана в подстаканнике и читает. Брат на скрипке разучивает гаммы, за окном зимняя ночная синева, а в комнате тепло от печки, я рисую, и кажется, что это навсегда. И то далёкое «навсегда» теперь длится твоей жизнью, а если повезёт, то и творчеством.
Комната заполнена упражнениями Шуберта, Паганини, Листа, но самое острое впечатление оставляет звучание грампластинок. Завораживает священный ящик – патефон, тяжёлая пластинка на диске, крупный план иглы, под которой кружится бесконечная струящаяся поляна пластинки. Никелированный звукосниматель мерно покачивается, и сквозь шипение пластинки звучит еврейская песенка «Варенички» или синагогальное пение.
Мы уезжали зимой по воскресеньям кататься на лыжах, приезжали на Белорусский вокзал, ехали в Звенигород, вставали прямо на станции на лыжи и наворачивали там круги по сорок-пятьдесят километров… У нас много лет была компания лыжная, часто с нами ездил армейский друг Гарика Саша Богушевский (кстати, он отец певицы Ирины Богушевской), и эти поездки были колоссальным наслаждением, наслаждением бытием!
Звуки одушевляют и возвращают пространство той жизни. Та наша комната, та далёкая точка в глубине времени представляется мне музыкальным перекрёстком, где у каждого своя мелодия. Мы были вместе, каждый жил своей жизнью, но мы были сопричастны друг к другу. Быть может, это и есть главный смысл бытия.
Суть не в удаче, а в ежедневном интересе к каждой точке жизни, одна из которых может вспыхнуть открывшимся глубоким смыслом простых понятий».
Юрий Норштейн, 5 июля 2025 года