Премьера оперы Антона Лубченко состоялась на сцене Регенсбургского театра. Постановка режиссера Сильвиу Пуркарете была втянута в сферу идеологического противостояния.
На традиционной вечеринке после премьеры автор оперы Антон Лубченко преподнес директору регенсбургского театра Йенсу Нойндорфу фон Энцбергу (Jens Neundorff von Enzberg) партитуру «Доктора Живаго» с «авторскими пометками, сделанными в Регенсбурге».
«Эта опера принадлежит Регенсбургу и тебе, Йенс»,
— заверил композитор.
Нойндорфф фон Энцберг в свою очередь поклялся в верности «любимой немецко-российской дружбе» и ностальгически припомнил, как каких-то полтора года назад, на открытии нового здания Мариинского театра, ему представили 27-летнего тогда Антона и он заказал тому оперу «на большую русскую тему». Тень Валерия Гергиева их благословила… И они обнялись под дружные овации зала.
Дальше чествовали всех, кто имел хоть какое-то отношение к спектаклю: от великолепных солисток регенсбургской труппы Михаэлы Шнайдер (Michaela Schneider, в центральной партии Лары) и Веры Егоровой и выписанных для премьеры российских певцов Владимира Байкова (Живаго) и Виталия Ишутина (Стрельников/Комаровский) до гримера, осветителя и театрального суфлера, освоившей за последние полгода русский язык. Не хватало на этом празднике только режиссера Сильвиу Пуркарете, чье демонстративное отсутствие директор театра объяснил «болезнью» и попросил поаплодировать «за великолепную режиссуру», что все, включая Лубченко, и сделали.
Буря в стакане водки
И так на этом хочется поставить точку и ничего больше не писать! Да нельзя: ведь не будь оперы Лубченко, не было бы конфликта в Регенсбурге, а не было бы конфликта — никогда в жизни не отправила бы меня редакция за тридевять земель в верховье Дуная.
Суть спора неоднократно описывалась. Антон Лубченко, дирижер и композитор, приехал в Регенсбург на финальные репетиции и обнаружил, что дело в его опере происходит в некоем мрачном пространстве, где стоит много старых лазаретных коек, на заднике полыхает мировой пожар, а на авансцене часто пьют водку. Особенно задело композитора то, что данный напиток присутствует на столе в сцене, где Ларе и Живаго дано короткое счастье в Юрятине.
Лубченко поднялся на сцену и начал доказывать режиссеру, что приличные русские женщины не пьют водки, особенно во время свидания.
«Действительно, надоел этот режиссерский стереотип: чуть завидят русского певца — сразу водку на стол. С другой стороны, ведь в «Живаго» идет гражданская война, вокруг все ужасно. Наверное, там пили не только чай…»,
— говорит солистка Вера Егорова.
Словом, во время прогона, по свидетельству очевидцев, театр Регенсбурга огласился криками из динамиков: 29-летний русский композитор и 65-летний румынский режиссер вздорили на сцене.
«Я ему спокойно сказал, что думаю»,
— говорит Антон.
Те, кому приходилось сталкиваться с маэстро в его вотчинах, например, в Бурятии или Владивостоке, рассказывают, что, действительно, еще не такое слыхали от темпераментного маэстро.
И все это можно было бы списать на импульсивность художника, молодость и взрывной характер, что даже симпатично, если бы не последующие действия Лубченко, как то: вызов пожарной команды по спасению русской культуры с российского телевидения, многочисленные интервью на тему «наших бьют», обзывания «подлой статейкой» очень корректной и взвешенной публикации о театральном споре в местной газете Mittelbayerische Zeitung, и, главное, все эти огульные обвинения в предвзятом отношении к русской культуре и желании оскорбить Россию.
Весь этот постыдный бред, возможный только в печальной ситуации, которую уже окрестили «холодной войной 2.0», происходит исключительно в русском контексте — немцам о нем невдомек. О шумихе в российских СМИ, всех этих криках о попрании русской культуры и духовности немецкими/европейскими ногами в тихом Регенсбурге никто, кроме очаровательного и крайне удивленного пресс-секретаря театра Клары Фишер (Clara Fischer), слыхом не слыхивал. Зато оповещено российское правительство: между генеральной репетицией и премьерой в субботу, 24 января, легкий на подъем Антон Лубченко слетал из Регенсбурга в Москву, на заседание попечительского совета Приморского театра, и оповестил о происходящем вице-премьера Ольгу Голодец. Та выразила ему свою солидарность и поддержку в борьбе на идеологическом фронте.
Русский кич против европейского треша
Все интересное на этом заканчивается, но разрешите сказать хоть два слова о творческой составляющей. Антон Лубченко — очень продуктивный писатель музыки. В свои 29 лет он является автором множества сочинений, в частности, семи симфоний (последняя называется «Русь православная») и «Индустриальной трилогии» по заказу «Газпрома». Получив заказ из Регенсбурга, он в сжатые сроки написал и оркестровал почти три часа музыки.
«За 23 дня из 3932 тактов оперы оркестровано 789»,
— гордо сообщил он на своей странице в Facebook 9 августа.
Музыка (три фрагмента пожно послушать в конце статьи) представляет собой сборную солянку из более или менее буквальных цитат русской оперной классики, в частности, «Хованщины» Мусоргского, «Носа» и других опер Шостаковича, «Семена Котко» и других сочинений Прокофьева. В подходящих к тому сценах звучат «Здравствуй, гостья-зима», «Во поле береза стояла» и «Со святыми упокой».
Одна из девяти сцен начинается с прямой цитаты первых тактов «Весны священной», хотя в программной брошюре Антон Лубченко говорит:
«Стравинский — не в моем вкусе».
Наиболее аутентичный (и фактически единственный) авторский эпизод — монолог Лары. Композитор говорит, что написал его намного раньше, до получения заказа (возможно, тогда у него было больше времени). Все вместе — образец распространенного российского «новомуза», в котором компилятивность и прямое воровство под православно-патриотичным соусом почему-то не считаются зазорными.
Постановка Пуркарете в свою очередь — изъеденный стереотипами «евростандарт» оперной режиссуры. Это примерно та чрезвычайно распространенная постбрехтианская эстетика, которую практиковал, в частности, еще в 70-е годы причисленный к лику святых русской культуры Юрий Петрович Любимов. Ничего обидного для русской культуры или истории нет: в постановке «Трехгрошевой оперы» было бы, скорее всего, не меньше шлюх, а если бы попался Вагнер — не обошлось бы без свастик и серых шинелей.
Возвращаясь из Регенсбурга, мы с корреспондентом Frankfurter Allgemeine Zeitung Керстин Хольм (Kerstin Holm) придумали заголовок для ее рецензии: «Ударим русским кичем по евротрешу!».