Родион Щедрин определил свое детище как «суперконфликт для оперной сцены» — и был абсолютно прав. Оперы и вообще сколько-нибудь масштабного произведения о церковном расколе у нас еще не случалось. Никогда. Ни разу. А ведь событие это буквально выбило страну из колеи.
Впрочем, удивительного здесь мало, тема уж больно неудобная. Да, религиозность, но «народная». Да, народность, но «неофициальная». В общем — другая Россия…
А потому и досоветский, и советский, и постсоветский культурный официоз относились к раскольничьим скитам и пустозерским старцам с подозрением, которое не могла поколебать никакая смена режимов. О заморенных в острогах и покончивших с собой староверах предпочитали не вспоминать.
И вот первое слово сказано. Ухватить нерв сюжета оказалось нелегко. Родион Щедрин признавался, что «много раз подступался к теме, но все понимал, что иду куда-то не туда». А потом композитора будто осенило, и он написал оперу буквально за одно лето.
Все предыдущие годы ему помогал советами ныне покойный профессор Александр Панченко, знаменитый русист. А в основу либретто легли литературные памятники — «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» и «Житие боярыни Морозовой, княгини Урусовой и Марии Даниловой». В итоге получилось опять-таки житие, но музыкальное. И не простое, а мученическое — мартирий. Этакие «Страсти Феодоры» (монашеское имя Морозовой).
Важнее всего, пожалуй, то, что староверы у Щедрина не выглядят фанатиками, какими изображали их художник Суриков и советские историки. Скорее они сродни первым христианам, которых императоры-язычники бросали в львиные канавки.
Государь Алексей Михайлович, властный и ухмыляющийся, призывает Морозову отречься от старой веры. Не помогает. Ее запугивают. Потом убивают ее сына. Наконец, сажают в яму и морят голодом. Мученица просит «мало сухариков» или «яблочка» или «огурчика», но страж отвечает: «Не смею». Можно сказать, что в течение примерно полутора часов Морозову медленно убивают.
Хор то взмывает в выси, то обрывается, то падает куда-то в преисподнюю, создавая при этом впечатление мощного оркестрового звучания. Тут, с одной стороны, традиция — русская духовная музыка исключительно вокальная. Но хоровое исполнение подается несколько авангардно, о чем свидетельствуют и необычная партитура, и «сопутствующие» инструменты. Трубач вступает торжественно и скорбно, что твой архангел Гавриил, литавры терзают душу и слух в кульминациях. Иногда голоса перекрываются звуком колоколов. Скажу без преувеличения: происходящее на сцене действительно очень страшно. Потому и овации грохнули не сразу: зритель, что называется, отходил…
Критики, шагающие в ногу со временем, не устают сетовать на порядком опостылевший им гештальт «типичной русской оперы». Это когда хороводят кокошники или, скажем, является страшная и нелепая «дубина народной войны», которую выносили на сцену в «Войне и мире». «Замшелая, устаревшая стилистика» — одним словом, нафталин-с.
Критиков вроде бы понять можно. Все-то им подсовывают сплошной эпос, пафос — и никакого тебе эроса с танатосом. Правда, когда ставить «Евгения Онегина» в Большой позвали молодого Чернякова, у которого Ленский неосторожно поиграл с ружьем и пал от случайного выстрела, а Татьяна на пике страстного томления прыгала на столе, обиделись уже в другом лагере. В частности, Галина Вишневская, которая пела в БТ партию Татьяны в начале своей карьеры. А по мне, так это типичный пример ложной альтернативы: либо обшарпанный кокошник, либо тотальный глум. Есть ведь и другие пути. Доказательство тому — щедринский опус.
Либретто честно погружает во времена старинные, теперь почти былинные. При этом, заметьте, никакой «костюмерии» — только траурные платья, да еще церковнославянизмы в либретто. Едва ли не навытяжку стоят за пюпитрами государь, Морозова, сестра ее Урусова и протопоп Аввакум.
Правда, Аввакум в исполнении молодого австралийского тенора Эндрю Гудвина непохож на мятежного батюшку, молившего Господа дать ему поучить патриарха Никона хворостиной, прежде чем того повлекут к Страшному суду. Но одна странность бьет в глаза. Патриарх Никон — идеолог церковной реформы и оппонент сторонников древлеправославия — блистательно отсутствует в числе персонажей. За него отдувается государь.
Сам Щедрин объясняет это так:
«Я решил ограничиться четырьмя голосами солистов, как в Девятой симфонии Бетховена: сопрано, меццо-сопрано, тенор и бас, и хором».
Вопросы музыкальной формы, конечно, первостепенны. Но как знать, не сказался ли здесь и тот факт, что современная церковь говорит о канонизации Никона, а с раскольников лишь недавно была снята анафема?
В любом случае говорить об опере будут много и любая заметка сегодня — не более чем предварительные замечания.
Евгений Белжеларский, журнал «Итоги»