В Большом театре прозвучала «Псковитянка» Римского-Корсакова.
Оперу «большого русского стиля», написанную Николаем Римским-Корсаковым на сюжет из времен Ивана Грозного «Псковитянка» (либретто по исторической драме Льва Мея), представили на Исторической сцене Большого театра в концертной версии под руководством Тугана Сохиева.
Концертный вариант партитуры «Псковитянки» своего рода прецедент для Большого театра, учитывая легендарную историю постановок этой оперы на его сцене: начиная с образа царя Грозного, ставшего «витринным» для самых знаменитых русских басов — Федора Шаляпина, Александра Пирогова, Марка Рейзена, Александра Огнивцева, Ивана Петрова, до канонического «исторического» концепта Леонида Баратова и Федора Федоровского — с их знаменитыми рисованными декорациями русских городов, кремлей, соборов, лесных буреломов в духе Шишкина, зипунами и боярскими кафтанами, хоругвями, колоколами — всем тем, что стало клише русской оперы в мире.
Сегодняшний спектакль Баратова-Федоровского — продукция Мариинской сцены. В Большом театре в последний раз «Псковитянка» ставилась почти двадцать лет назад, став последним спектаклем (а когда-то первым) для выдающегося дирижера Евгения Светланова.
Его прочтение партитуры «Псковитянки» очевидно послужило образцом и для Тугана Сохиева, сконцентрировавшегося, прежде всего, на эпическом течении музыкальной ткани.
Неторопливые темпы, тщательная проработка текста, подробные детали — «движение» тембров, сложнейшие ритмические фактуры, особенно в координации с хором и солистами, мрачно накатывающие крещендо и распирающий изнутри пульс колокольности.
В звучании оркестра была широта и протяжность, открывались объемы, связывающие эту партитуру с «Годуновым» Мусоргского, но мощности и звукового масштаба, той тяжелой мрачной импульсивности, которые воссоздавали бы ужас и трагизм времен Ивана Грозного, оказалось не достаточно.
Подобное впечатление оставила и трактовка царя в исполнении баса Рафаля Шивека, приглашенного из Польши (две недели назад, к слову, он пел на сцене Большого театра партию князя Игоря).
Безусловно, создать образ Грозного в концертном фраке сложнее, чем в царском облачении и в парике с хрестоматийными слипшимися прядями, так же, как и транслировать истероидность и психическую лабильность царя Ивана исключительно через нотный текст.
У Шивека это образ прозвучал красиво и на удивление гладко, почти как речь мудреца — без той острой артикуляции, ерничества и хищной игры, ставших каноном исполнения партии Грозного со времен Шаляпина.
Влюбленных Ольгу, оказавшуюся внебрачной дочерью царя, и Тучу, возглавившего бунт псковской вольницы против Ивана Грозного, исполнили молодые певцы Сергей Радченко (тенор) и Мария Лобанова (сопрано) — старательно, слитно в дуэтах, вытягивая каждый звук в бесконечную певучую линию, словно отводя адресовавшиеся Римскому-Корсакову упреки в отсутствии мелодичности партитуры.
Но практически все образы в спектакле остались в формате концертных, не отыгрываясь, даже по минимуму, мизансценически. И только хор создавал полновесное художественное впечатление, прозвучав в 120 голосов, как монолит — как голос народа, вольницы и государственной силы одновременно, мощный, нежный, мрачный, в финале молитвенный: «Божьей милости нет конца», когда оркестр нагнетая звук, набирал «высоту», словно отлетающая к небу душа убитой Ольги.
Было бы странно, чтобы и на этот раз концертная версия «Псковитянки», не сходившей со сцены Большого театра десятилетиями, как и прежние «концертные» оперы, представленные Туганом Сохиевым в Большом театре («Орлеанская дева» Петра Чайковского и «Путешествие в Реймс» Джоаккино Россини), осталась без своего сценического воплощения.
Это тем более актуально, что опер большого русского стиля на сцене Большого сегодня представлено очень мало — нет ни «Сусанина», ни «Хованщины», ни «Опричника», ни «Мазепы», ни многих других, что презентовали когда-то репертуар Большого театра в мире.