IX «Большой фестиваль РНО» представил шесть программ на сцене Концертного зала Чайковского.
Документальная драма из жизни Николая II, концерты Михаила Плетнева, Вадима Репина, Люки Дебарга, Ольги Перетятько, российские премьеры и редко звучащие партитуры (Джеймса Макмиллана, Бориса Лятошинского, Сергея Прокофьева).
Финал — опера «Русалка» Александра Даргомыжского в концертном варианте под руководством Михаила Плетнева. Оперная партитура на фестивале РНО — уже традиция.
«Русалка» Даргомыжского — во всех смыслах нетривиальный выбор: одна из самых редко исполняемых русских опер. Новаторская: написана не на либретто, а на оригинальный текст поэмы Пушкина «Русалка» (почти без изменений, без уступок гладкости голосоведения).
И сама опера, написанная в 1856 — как мост, соединяющий музыкальные миры Глинки и будущие интонационные новации «Могучей кучки». Тут можно услышать и интонации опер Чайковского («Черевички», «Опричник», уничтоженная «Ундина», восстановленные фрагменты которой исполняет Владимир Федосеев), и Римского-Корсакова («Майская ночь», «Ночь перед Рождеством»).
Бэкграунд Плетнев прекрасно слышит и знает, но намеренно артикулирует «индивидуальные» композиторские черты: «романсовость» Даргомыжского, его виртуозное владение техникой вокальных ансамблей, и не только «народные картины» хоров, но и их близость к духовным песнопениям.
Он прорисовывает в оркестре все эти детали музыкального языка Даргомыжского в размеренном темпе, словно растягивая его в огромное, как волна, lento. Подчеркивает контрасты: бурные звуковые массивы в свадьбе Князя (тенор Борис Рудак) или финала 1 действия, где Наталья бросается в Днепр; меланхоличные соло гобоя; пронзительные монологи виолончели под плеск арфы (как в «Ундине» Чайковского); гротескно подскакивающие на стакатто оркестровые фигурации в песнях Мельника (бас Петр Мигунов); исступленные «романсы» Натальи (сопрано Зарина Абаева) и Княгини (меццо-сопрано Полина Шамаева).
Трактовка Плетнева рациональна и ясна. Иногда, кажется, слишком рациональна для романтичного сюжета. Но ощущение это создавали певцы: пели старательно, текст музыкальный проработали (особенно в сложнейших ансамблях) тщательно, но слишком зависели от нот.
А главное — дикция, которая (за редким исключением вроде Русалочки в исполнении 12-летней Любы Дурсеньевой и хоров в исполнении Московского Синодального хора) — настолько размыта, что главное сокровище для Даргомыжского, пушкинское слово, утонуло оркестровом потоке, как русалка в Днепре.