Зураб Лаврентьевич Соткилава, знаменитый оперный певец, звезда Большого театра, отмечает сегодня юбилей. Нашей публике он известен еще и как обаятельный телеведущий циклов передач об оперных певцах, а также экс-футболист, капитан юношеской сборной команды Грузии, ставшей в свое время чемпионом Советского Союза среди сборных молодежных команд.
Праздничный оперный вечер с участием Соткилавы состоится в Большом театре в конце марта. Тем временем Зураб Лаврентьевич уделил время корреспонденту «Газеты» Ярославу Седову.
— Зураб Лаврентьевич, вы один из немногих академических певцов, выступавших на эстраде задолго до того, как это стало массовым явлением.
— Да, я много выступаю с эстрадными исполнителями. С некоторыми дружу — с Кобзоном, Долиной. Уважаю мастерство в любом жанре. Именно поэтому считаю, что нужно поднимать профессиональный уровень на эстраде. Сейчас побеждает примитив. Я понимаю, у шоу-бизнеса свои законы. Я всем желаю процветания. Но хочется все же, чтобы музыка состояла не из одного такта. Хотя бы из двух.
Когда я учился в Тбилисском политехническом институте, уровень наших самодеятельных коллективов первых курсов, по-моему, часто был выше, чем сегодня на профессиональной эстраде.
— Как вы попали в политехнический?
— Я вообще-то хотел в медицинский. Но тогда без блата это было немыслимо, а в политехнический оказалось проще поступить. Мне понравилась форма — красивая, с эполетами. И потом, там была сильная футбольная команда.
— Так это политехническому вы обязаны своим чемпионским титулом?
— Не только ему, но и тбилисскому «Динамо», куда меня пригласили в 17 лет. А в 1956 году я был капитаном команды сборной Грузии и мы победили на чемпионате Советского Союза.
— Вы часто бываете на стадионе?
— Да, это лучший отдых для души. Для меня огромная радость ощущать атмосферу праздника, вдыхать запах зеленого поля. А если еще и игра хорошая — это просто наслаждение.
— А петь на стадионах пробовали, как ваши коллеги Доминго, Каррерас, Паваротти?
— Ой, не люблю я открытых площадок. В 80-е годы меня приглашали выступать на Арене ди Верона. Но после того как я спел на открытой площадке в Равенне и, приехав в Верону, увидел колоссальный стадион на 20 тысяч зрителей — без акустики, с микрофонами, подумал: как тут можно петь? И тут же отказался.
Сделал, наверное, большую глупость — нельзя отказываться, когда тебя зовут. Но для меня это была бы профанация. Ведь в опере главное — живой голос. А упиваться звуком из микрофона и зрелищем через бинокль — это не для истинных ценителей. Зачем тогда идти в театр?
— У вас были неудачи на сцене — серьезные или курьезные?
— В молодости со мной произошел случай во время гастролей в Германии, в городе Людвигсхафене. Это, кстати, родина Гельмута Коля, один из самых богатых немецких городов. Там прекрасные концертные залы, проводятся по-настоящему серьезные музыкальные фестивали.
В Людвигсхафене я очень удачно спел «Реквием» Верди и симфонию Брукнера. После этого меня пригласили спеть Радамеса в «Аиде». А у меня уже был контракт на последующие выступления в этой партии в Италии. В Москве я пел Радамеса — правда, на русском языке, — вот и подумал, что быстро освою итальянский текст.
— И что — получилось?
— Увы. Я не рассчитал. Первый акт спел успешно, после романса была целая овация. А дальше чувствую — слов не помню. Но я не растерялся и оставшиеся акты пел то по-русски, то по-итальянски, как что мог вспомнить. Итальянцы, пригласившие меня, прочитали об этом в газетах и бросились выяснять, в чем дело. Пришлось устроить для них специальное прослушивание, чтобы подтвердить, что я могу спеть всю партию по-итальянски.
А через несколько лет на гастролях с Большим театром в Германии я пел партию Каварадосси в опере Пуччини «Тоска». Все прошло удачно, в финале — триумф. После всех поздравлений импресарио мне рассказала, что перед гастролями ее спросили: «Кто тенор в «Тоске»?» Она назвала меня и услышала в ответ: «Ой, не надо, он у нас пел». Но она все-таки настояла, и я смог себя реабилитировать.
— У вас, наверное, много возможностей постоянно работать в Европе, Америке?
— Если бы я там не жил и не знал, что это такое, то, может быть, в молодости и рванул бы. Но я не могу принять уклад той жизни. Там каждый сам по себе и за себя. Это невозможно сравнить с тем теплом духовного общения, к которому я привык в Тбилиси. Если нет общения — ради чего жить?
Ярослав Седов, «Газета»