Сегодня у Галины Павловны Вишневской юбилейная дата.
Великая певица, чья жизнь стала знаком целой эпохи в истории России, а бескомпромиссная личность — синонимом совести.
По традиции в этот день вокруг нее соберутся семья, друзья, музыканты, ученики, поклонники. Не будет только Мстислава Ростроповича, музой которого до конца дней оставалась только она — Галина Вишневская, легенда оперной сцены, царица, как ее величают в музыкальном мире.
Вишневская прожила такую жизнь, которой хватило бы на несколько судеб, но она и сама почти полвека творила незабываемые жизни на сцене, создавая образы, возносившие души людей на высоту чуда и человеческой правды одновременно.
Сегодня в честь Галины Вишневской в Концертном зале имени Чайковского состоится гала-концерт «Вишневская, vivat!», поставленный художественным руководителем «Геликон-Оперы», народным артистом России Дмитрием Бертманом. Трансляцию концерта будет вести канал «Культура». А накануне юбилейного торжества Галина Павловна дала большое интервью для «Российской газеты».
Петь — значит дышать
— Ваша жизнь изменилась после ухода Мстислава Ростроповича. В чем сегодня находите жизненный стимул, на чем концентрируетесь?
— Работа. Это то, чему я отдала свою жизнь. Работа останется до самых последних моих дней, сколько Бог их еще отмеряет. Ушел Мстислав Леопольдович — не только муж, и какой! Ушел великий, уникальнейший артист ХХ века, совершенно неповторимый, ни на кого не похожий! Но я должна жить: у меня семья — шесть внуков, две дочери с мужьями. Я всех их очень люблю.
— Вы уже десятый год преподаете в своем Центре оперного пения в Москве. Планов написать книгу о пении не появилось?
— Сейчас у меня выходит переиздание книги «Галина», а на новую книгу времени нет: занимаюсь с учениками каждый день — с 12 до 4-5, потом вечерний спектакль или репетиции. Конечно, у меня есть уникальный опыт. Я в искусстве, можно сказать, 67 лет — с 1944 года: сначала четыре года оперетты, потом эстрада, потом, с 1952 года, Большой театр и т. д. И этот опыт я не хочу уносить с собой. Мои незабвенные учителя: режиссер Борис Александрович Покровский, дирижер Александр Шамильевич Мелик-Пашаев, учитель по вокалу Вера Николаевна Гарина — люди, которые родились и жили в России, получали знания от своих учителей и передавали их нам.
Теперь я тороплюсь это сделать. Что такое пение? Это дыхание. И если эту школу дыхания не постичь, какой бы великолепный голос ни был — певца не получится. Сколько лет проходит, пока к этому придешь? Я даже голос теряла — верхние ноты, а Вера Николаевна Гарина вернула мне весь диапазон, научив правильно дышать. Она училась в Венской консерватории еще в XIX веке в классе Полин де Люка, знаменитой моцартовской певицы. А сегодня я передаю ученикам этот метод и опыт, который сама набрала на сцене.
— Своих учеников вы готовите сразу петь партии на сцене. Оправдал ли себя этот метод?
— В первый год мы их вообще не выпускаем на сцену: приходится исправлять то, что уже напорчено. Когда я сама пришла в Большой театр, меня не надо было водить за руку по сцене: я была настолько технически оснащенной, что на голове стоя могла петь, взлететь по лестнице, спуститься вниз и попасть на пианиссимо в высокие ноты. Этим я и нравилась режиссерам и дирижерам. Выучивала и запоминала все моментально.
— Но сегодня к вам на занятия приходит другое поколение: бывает, поют арию Онегина, а Пушкина не читали!
— Культура катастрофически упала, и в этом виновата даже не школа, а семья. Это родители уже не читали Онегина, не слушали Чайковского! А в школе сегодня преподают что угодно — даже как пользоваться презервативами. Но, если вспомнить Дмитрия Ларина у Пушкина, то он
«не заботился о том,
Какой у дочки тайный том
Дремал до утра под подушкой».
«История сэра Чарльза Грандисона» или «Кларисса» Ричардсона! Девушки тогда читали не про презервативы, а про любовь! Про любовь — это же движение всей жизни! Это основа жизни! О чем еще читать в юношеском возрасте? Но если сегодня певец поет Куракина в «Войне и мире» и не знает, кто он?
Есть ли жизнь у оперы?
— Базовое слово современной культуры — популяризация, продвижение в массы.
— Это во всем мире происходит. А в оперном театре и вовсе какие-то кланы что ли орудуют, заключают контракты, творят, что хотят? Солист Большого театра Бадри Майсурадзе рассказывал мне, как в Барселоне ставили «Бал-маскарад» Верди и режиссер посадил тенора, поющего свою главную арию, на унитаз. На унитаз! Пусть мне объяснят — зачем?
— Но публика ходит на спектакли, а певцы не отказываются петь. Хотя Риккардо Мути в этом году делал заявления, что больше не хочет дирижировать спектаклями, потому что современные режиссеры маргинализируют оперу.
— Правильно, пока дирижеры не откажутся от этого безобразия, проходимцы будут уничтожать музыку. И если тенор сидит на унитазе, о какой музыке идет речь? Каким голосом он будет это петь? Теми интонациями, тем воображением, которые подразумевались композитором? Он должен изображать своим пением, как сидит на унитазе? Но ведь это Верди! И певцы если бы говорили прямо: «Не бу-ду!», все было бы иначе.
— Время идет, меняется способ получения информации, сама коммуникация — Интернет, социальные сети, ничего эмоционально не проживается — просто нажал кнопку и получил информацию. И нынешний процесс в оперном театре — не однозначный результат режиссуры.
— Знаете, что? До какого-то времени главным в оперном театре был дирижер. Режиссер вообще не имел никакого значения. Я застала это время. Когда я первый раз выступала в Метрополитен, был 60-й год. На сцене — примитивные декорации, ни о каком ансамбле речи не шло. С певцами заключали контракт, они приезжали, пели и разбегались.
Тип этих спектаклей я называла «квадратно-гнездовым»: сцена как будто разделена клетками, вы становитесь в квадрат, партнер — в другой, в таком-то квадрате вы соединяетесь, в следующем — разъединяетесь. Зато с дирижером было все как надо: никаких искажений музыки!
Но когда все великие оперные дирижеры поумирали — Туллио Серафин, Артуро Тосканини, Бруно Вальтер, Герберт фон Караян, на смену им пришли симфонические дирижеры. У них свои оркестры, программы, гастроли, а заодно маэстро и оперы ставит. Так театр и остался без главных оперных руководителей.
— Мути, кстати, обвиняет в нынешнем состоянии оперной сцены и современных дирижеров, которые из-за низкого уровня не способны противостоять произволу режиссеров.
— У Ростроповича было несколько скандалов с режиссерами. Один был в Вене, когда он ставил «Питера Граймса» Бриттена. Уже был подписал контракт, но когда Ростропович увидел, что делается на сцене, он сказал: «Нет, так не пойдет!» Режиссер отвечает: «Как не пойдет? Это моя работа!» А Ростропович: «Это ваша работа, а это моя работа, и мы не сочетаемся здесь. Я не буду дирижировать!» Был скандал. Но Ростропович настоял, чтобы убрали мизансцены, которые были, с его точки зрения, неприличными.
— Ростропович и с «Войны и мира» Прокофьева в Большом театре за несколько дней до премьеры ушел.
— Для него создали тогда невыносимые условия в театре: он репетирует партитуру, музыканты пишут в нотах его штрихи, замечания, на другой день он приходит, и опять не звучит то, что накануне отработали. Спрашивает: «Почему?» «А вы знаете, — отвечают ему, — сегодня на этом пульте другой артист сидит!» — «Почему?» — «А у них запись». — «Какая запись?» — «На радио». И так пол-оркестра. Как можно работать? Он вообще больше не хотел в Москве ни дирижировать, ни играть!
Советская машина
— Пять лет назад Ростропович все-таки дал концерт в Москве: исполнил в Большом зале консерватории 8-ю симфонию Шостаковича на 100-летие композитора.
— Никто так не может дирижировать Шостаковича, как Ростропович. Мы близко знали Дмитрия Дмитриевича и даже были дружны. Все последние пятнадцать лет — до самого нашего отъезда, мы вместе Новый год встречали. Шостакович, как и мы, жил в Газетном переулке — в другом доме, но стеной прилепленном к нашему. И стена кабинета Шостаковича была общей с нашей гостиной. Я даже иногда стеснялась петь: вдруг ему слышно!
— А на сцене, кстати, бывало у вас состояние страха?
— Никогда! Наоборот, я всегда хотела, чтобы была публика! А в жизни — чего мне было бояться? Когда шла травля Ростроповича, у меня не страх был, а ярость и желание разнести все в клочья. От беспомощности, что не можешь ничего сделать! Потому я и сказала тогда Ростроповичу: «Все, хватит! Ты погиб здесь, это ясно. Садись и пиши заявление: мы уезжаем на два года».
— Шостакович тоже не мог за вас заступиться?
— Нет. Машина работала, и остановить ее было нельзя. Помню, как на репетиции моей последней премьеры в Большом театре — «Игрок» Прокофьева — Лариса Авдеева, исполнявшая бабуленьку, стоя в кулисах в последней сцене, когда я убегала со сцены, сказала мне: «Галя, что ты делаешь? Скажи спасибо, что вас не посадили!» Но ведь другого пути у нас не было: Ростропович бы спился, в канаве где-нибудь завалился, прости, господи! Такими примерами наша история полна — из петли Есенина вытаскивали, Маяковский пулю в лоб пустил, кого-то голодом заморили. И Ростропович попал в это колесо.
— На днях откроется Большой театр после реконструкции. Ждете этого события или все еще храните обиду?
— Кто эти люди, из-за которых можно обидеться на театр? Это я в ярости могла уйти оттуда: не быть, не видеть ничего!
— Значит, на открытие пойдете?
— Конечно, пойду! Даже если не пригласят. 22 года моей жизни там прошло — изо дня в день! Это не то, что за границей 22 года петь по разным театрам! Я теперь даже не помню, как выглядят эти театры: спектакль лучше, хуже, дирижер — хуже, лучше. Хотя я сделала там «Макбет» Верди, пела «Тоску», «Аиду», Татьяну, записала «Леди Макбет Мценского уезда» с Лондонским оркестром под управлением Ростроповича и Николаем Геддой в партии Сергея.
Запись эта получила все существующие премии. Но я уехала из СССР, выступая здесь уже 30 лет. Нас выбросили без копейки денег, чтобы мы почувствовали, как хороша советская власть! Но лично я от этой власти ничего в своей жизни не получила — даже бесплатного среднего образования, потому что, когда я окончила семь классов, началась война! И уроки пения я брала за свой счет, и квартиру мы с Ростроповичем купили на собственные заработанные деньги.
На Западе нам снова пришлось начинать все с нуля, а у нас дети были — 16 и 18 лет, их надо было учить. Так и мотались: я в одну сторону, Ростропович — в другую. Конечно, мы старались объединяться — я с Ростроповичем пела русские программы: Шостакович, Прокофьев, Чайковский, Мусоргский. Записала много пластинок.
— Переиздать не планируете?
— Надо оттуда получить разрешение, а это денег стоит. В России же все, что я делала, уничтожили. Выбрасывали, чтобы не было наших с Ростроповичем имен, чтобы и памяти о нас не осталось.
Ростропович не ушел
— Вам выпало много испытаний в жизни, но вы познали все: любовь, творчество, изгнание, потери. Довольны вы этой жизнью?
— Да! Я счастливый человек: мне были даны тяжелые испытания и даны были силы пережить это, слава Богу.
— Что вас волнует сегодня?
— Падение культуры. Молодые люди даже не понимают, что должно быть по-другому. Они ходят на попсовые концерты, смотрят на эту безвкусицу и бездарность. И пресса потом пишет: великий, гениальный, легендарная! Это же калечит общество, убивает смысл искусства.
Я включаю телевизор, а там суды, убийства, попса. Раз в неделю идет передача «В нашу гавань заходили корабли», где в течение целого часа поются блатные песни. «Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая…» Причем вполне интеллигентные люди поют: там ни одного дяди Васи пьяного нет, ни одного бомжа. Вы понимаете, что это такое?
— Вам не обидно, что вы всю свою жизнь отдали высокому искусству, дружили с Шостаковичем, были рядом с Ростроповичем, открывали новые сочинения для публики, а теперь наблюдаете такой финал?
— О, если б мне было поменьше лет, я показала бы, что надо делать! Взяла бы за чубы тех, кто вытворяет все это, и — лоб в лоб, чтобы искры посыпались! Встряхнула бы и сказала: идите и делайте!
— А что первое вы бы сделали?
— Пенсии, достойные народа, который трудился в нашей стране. Он должен иметь все, что полагается, а не ходить гнилые яблоки подбирать. Посмотрите на наших ветеранов! За границей они всю жизнь получают содержание на самом высоком уровне. А у нас телевидение показывает, как выбрасывают на улицу старика.
Он уже не в себе, ему 80 с лишним лет, ветеран войны, а его поднимают с постели и выкидывают на улицу, потому что он взял в долг несколько тысяч рублей и не может отдать. Что это такое? Мы звери что ли? Во что мы превратились? Помните лозунг советской власти: создадим нового советского человека? Вот и создали.
— Вы не раз испытывали в жизни ощущение потери, но, кажется, для вас это была внутренняя жертва — расстаться с коллекцией фарфора, которую вы собирали вместе с Ростроповичем. Вы сейчас ее даже не смотрите.
— Да, она теперь в Петербурге в Константиновском дворце. Мне это было тяжело, но пока я на земле, я должна была ее устроить. Содержать ее очень дорого: охрана, страховка — это сотни тысяч долларов. Хранилась она в парижской квартире. Сейчас я там даже не бываю.
— Почему?
— Ушел дух. Эта квартира была моим Петербургом, моей Россией, которой меня лишили. А когда все оттуда вытащили, она стала обычным парижским домом. Мне это не надо.
— Где вы сейчас живете, кроме Москвы?
— На даче в Жуковке. Мы перестроили там дом: был деревянный с кирпичной пристройкой, теперь сделали полностью из кирпича.
— А место, где жил Солженицын, осталось?
— Все осталось: две комнаты и веранда.
— К вам в центр приходят Наина Ельцина, Наталья Солженицына, Ирина Шостакович. Вспоминаете вместе?
— Ничто никогда не уходит из жизни. Все идет рядом. Это продолжение жизни. И Ростропович никогда не уйдет из моей жизни. Просто его долго нет. Он должен приехать. Всю жизнь мы с ним встречались и расставались. Все 52 года. Он возвращался с гастролей: «Ух, наконец я дома!» Вот откроется дверь, он войдет с виолончелью и скажет: «Наконец-то я дома!»
Справка «РГ»
Вишневская Галина Павловна — выдающаяся русская певица (сопрано), народная артистка СССР. Родилась в Ленинграде, пению обучалась у Веры Николаевны Гариной. С 1944 года выступала на сцене Ленинградского театра оперетты, затем с 1952 по 1974 год была солисткой Большого театра СССР, исполнив на этой сцене более тридцати партий: Татьяну, Аиду, Виолетту, Наташу Ростову, Чио-Чио-сан, Лизу, Марфу, Купаву и др.
Принимала участие в российских премьерах опер «Игрок» Прокофьева, «Человеческий голос» Пуленка, снялась в главных ролях в фильме-опере «Катерина Измайлова», «Провинциальный бенефис», «Александра».
Во время Советского Союза противостояла советской власти, оказывала поддержку писателю Александру Солженицыну. В 1974 году вместе с Мстиславом Ростроповичем была вынуждена покинуть Советский Союз. Пела на крупнейших сценах мира (Ковент-Гарден, Метрополитен-опера, Гранд-опера, Ла Скала, Мюнхенская опера и др.), выступала с выдающимися музыкантами — Ростроповичем, Гербертом фон Караяном, Отто Клемперером, Николаем Гяуровым, Николаем Геддой, Пласидо Доминго, Дитрихом Фишер-Дискау и др. Издала книгу «Галина».
В начале 1990-х годов вернулась в Россию, стала почетным профессором Московской консерватории. В 2002 году открыла в Москве Центр оперного пения Галины Вишневской. Занимается благотворительной деятельностью.
Ирина Муравьева, «Российская газета»