Рена Шерешевская: «Лучшей исполнительской школы, чем русская, на свете нет»

Рена Шерешевская, открывшая музыкальному миру Люку Дебарга, Александра Канторова, Реми Женье и других замечательных пианистов, в этом году приняла участие в работе жюри XXVI Международного конкурса юных музыкантов «Щелкунчик».

Вместе с Семеном Скигиным и Александром Ключко выдающийся педагог, Кавалер французского Ордена искусств и литературы делилась опытом и оценивала выступления в номинации «фортепиано».

Перед финалом «Щелкунчика» Татьяна Плющай побеседовала с Реной Шерешевской о русской исполнительской школе, одаренных детях, любителях и профессионалах, учениках и любви к Москве.

— Рена Мидхатовна, на конкурсе «Щелкунчик» вы слушаете выступления юных пианистов. Наверное, для вас привычнее оценивать более взрослых и опытных музыкантов?

— Нет, по-разному. Вообще, я всю свою жизнь занималась и с детьми, и со взрослыми. Кстати сказать, прекратила на какое-то время заниматься с детьми в 2007-м году — я устала. И устала не от детей, а от их родителей, в основном.

Сейчас все началось немножко заново. Почему? — потому что я мечтала создать во Франции что-то похожее на отечественную систему образования. Советская система образования, могу вам сказать, самая лучшая. Ей надо поклониться, за нее надо держаться. В итоге я создала проект, который не принимался нигде в публичных учебных заведениях Франции. В России много специализированных школ, во Франции же этого нет, там царство ментального равенства.

Например, я была приглашена во Францию создавать именно такую, специализированную группу, но этого хотел директор консерватории Кольмара, но отнюдь не мои коллеги. Мои коллеги меня поняли через семнадцать лет, сказав: «Мы идем за тобой».

Через какое-то время мне с моей большой подругой, ученицей и церковной женой Станислава Генриховича Нейгауза, выдающейся французской пианисткой Бриджит Анжерер (сейчас буду плакать, когда о ней говорю — Бриджит не стало в 2012 г., прим. ред) пришлось уехать в Париж. С Бриджит мы дважды показывали мой проект разным директорам Высшей Парижской консерватории, и оба директора говорили одну и ту же заученную фразу: «Мадам, не опускайте руки. Это очень важно, но у нас дети все равны. Идите в частный сектор».

Во Франции всегда есть соперничество между частным и публичным сектором, но в итоге мне удалось. Огромная благодарность изумительной, замечательной Высшей школе музыки Альфреда Корто, в которой мы создали уровень vocation — «Призвание». Мы отбираем одаренных детей до 18-ти лет, таким образом хоть в чем-то приближаемся к российской системе.

Так что дети в моей жизни были всегда. А сейчас у меня внучок подрастает, которому скоро будет шесть лет.

— Внук, наверное, уже сидит за клавишами.

— Вообще, он одаренный человек во всем: его папа занимается айти, а мама, моя дочь Виктория — музыкант, певица и пианистка. Внуку интересны и музыка, и айти. Посмотрим, что он выберет, время покажет.

— На «Щелкунчике» вы в первую очередь оценивали талант/одаренность/перспективу ребенка, которую опытный педагог способен увидеть, распознать — либо конкретное выступление, тот уровень, который участник показал здесь и сейчас?

— Это хороший вопрос. Вы знаете, конкурсы остаются конкурсами. Были моменты, когда ребенок чем-то тронул. Думаешь: «Ну как, как это возможно вообще! Он ведь еще такой маленький». Но потом мы вынуждены, поскольку участников много, просматривать детей со всех сторон, уже с профессиональной точки зрения.

Недавно мой ученик, которому 21 год, играл сольный концерт в Париже. А пришел он ко мне в 7 лет, в этом году я отправила его продолжить обучение к замечательному музыканту в Базель. После концерта ко мне подошла одна из меценатов Высшей школы музыки и сказала:

«Вы говорили мне когда-то, что то, что прощают любители, не прощают профессионалы. Но ваш ученик уже может играть даже на Конкурсе имени Чайковского! Нельзя сказать, что ему нечего сказать?».

На что я ответила:

«Есть что сказать, и на Конкурсе имени Чайковского ему пока рано играть».

Счастье любителей в том, что они не слышат того, что слышим мы. И когда я выражаю восхищение, о пианистических средствах речи нет: ты меня тронул своей музыкой, и мне хотелось плакать — вот это дорогого стоит. Значит, в этот момент я сама слушала как любитель, от слов «люблю музыку».

На пресс-конференции упомянули моего ученика Люку Дебарга..

— Обожаемого.

— Да, обожаемого. Я обожаю и Реми Женье, и Александра Канторова — изумительного, он недавно в Карнеги-холле играл Третий концерт Прокофьева. Мы с дочерью, к слову, в этот момент тоже давали концерт.

На пресс-конференции говорили о Люке, его таланте и успехе, но когда я слушаю своих учеников, я ничего не понимаю, я же только, как говорится, «тараканов считаю»: зачем он это сделал, а почему так сыграл, а здесь что… и так далее. И потом, когда начинается восторг, я не понимаю.

Я начинаю слушать своих ребят, добившихся музыкантского успеха, позже, уже после конкурса. И если ловлю себя на том, что мне что-то нравится, что я слушаю.. — это дорогого стоит.

— Рена Мидхатовна, как думаете, если сегодня слушать музыкальные конкурсы и при этом закрыть глаза, удастся ли определить школу, которую представляет музыкант? Либо это уже почти невозможно, ведь многое давно переплелось: например, вы выпускница Московской консерватории, которая много лет преподает в Париже, и есть много подобных примеров.

— Что такое школа вообще? Школа — это пианистические средства, исполнительские средства интерпретации. Когда они даются правильно, когда они даются в помощь…

Ведь одаренные дети (а все начинается оттуда) слышат свои недостатки. Они переживают, они страдают, и им надо помочь, обучить правильным средствам интерпретации. Вот есть четыре такта, а в этих четырех тактах уже может быть заложено Скерцо Шопена — вот это называется школой. Дальше вам может нравиться или не нравиться большой исполнитель. А вот лучшей исполнительской школы, чем русская школа, на свете нет. Уверяю вас. Сейчас китайская школа стала очень здорово себя проявлять. Но думаю, это тоже связано с тем, что сегодня много российских педагогов преподают в Китае.

Музыкант и школа — это одно и то же, но это и разное. Школа — это база. Мы помним, что раньше обучение музыки начиналось с композиции, а потом уже люди начинали играть на инструменте. Почему? — чтобы они понимали, что играют. Композиторские средства — это алфавит, здесь можно привести пример с литературой: слоги, слова, лексика, риторика и семантика так же существуют и в музыке. Можно жить без этого, но лучше нет (улыбается).

Мы даем средства, мы объясняем, что есть такое музыка, о чем она говорит. Музыка — это язык. Я говорю о советской школе, конечно.

— Приходилось ли Вам, из лучших побуждений, предложить ученику, пока не поздно и его возраст позволяет, освоить другую профессию? Как считаете, может ли педагог, от искреннего участия и неравнодушия к судьбе ученика, давать такие советы?

— Наверное, это возможно. Но в моей жизни было немножко иначе. Что меня действительно потрясло на Западе — там очень развита любительская фортепианная школа.

— Если не ошибаюсь, даже проводятся международные конкурсы для любителей?

— Да. Мой знакомый вышел играть на таком конкурсе со сломанной ногой, дяденька 43-х лет, отец двоих детей. Он играл в Техасе на конкурсе Клиберна для любителей, и играл Третий концерт Прокофьева. Это замечательно, очень здорово.

 

— На музыкальных состязаниях, к сожалению, не все побеждают и проходят из тура в тур. Это иногда очень расстраивает и подрывает веру в свои силы. Как бы вы подбодрили всех, кому не повезло на конкурсах, кто не смог проявиться в полную силу, кого еще не нашла его победа?

— Как правило, своим ученикам я говорю так: «Вышел на сцену — забыл Шерешевскую. Ты и композитор. Публики тоже нет, есть только ты и композитор. Но главное — музыка».

По своему опыту могу сказать, что если ребенок очень хочет выиграть и ставит в центре свое собственное «я», у него ничего не получается. Если исполнитель выходит на сцену с мыслями, что сегодня он, наверное, сыграет плохо… — опять в центре «я», и ничего не получается. Если ты обхватываешь ноты и говоришь: «Мои любимые композиторы, помогите мне передать то, что вы хотите передать!»… — тогда получается.

Я так всегда настраиваю своих учеников и всегда говорю: не выиграешь — и не надо. Пойми, ты едешь на конкурс, где есть такие же, как и ты, и ты можешь проиграть или выиграть. Под солнцем места всем хватает.

— В Москве сейчас ноябрьские серые дни, солнца не так много. В вас, Рена Мидхатовна, много солнца и энергии, поделитесь ими с читателями. В чем искать источник вдохновения и красоты? Что вас вдохновило совсем недавно?

— Москва. Хожу по Москве и радуюсь, радуюсь просто тому, что я вижу. Я родилась в Баку, но очень люблю Москву. И тот факт, что я приехала на «Щелкунчик» слушать детей — спасибо дорогой Ирине Никитиной, — прекрасен, ведь для меня дети — это святое.

И как бы хотелось, чтобы в мире царило счастье.

Беседовала Татьяна Плющай