«Сегодня мы рискуем потерять высокие образовательные стандарты. Министр Фурсенко желает сделать систему музыкального образования не трех-, а двухступенчатой. На качестве исполнения это скажется трагически.
Вот на конкурсе Чайковского в последний раз не нашли кандидата на первую премию в фортепианной номинации. И это в стране, где была прекрасная фортепианная школа»,
— сетует Владимир Федосеев. На Западе Владимира Федосеева считают одним из самых незаурядных русских дирижеров. В этом году маэстро отметит пятидесятилетие творческой деятельности.
Начинал Федосеев с оркестра русских народных инструментов Центрального телевидения и Всесоюзного радио, а затем перешел в симфонические и оперные сферы. И уже более тридцати лет руководит он Большим симфоническим оркестром, придав ему неповторимое — «теплое», «шелковое», как пишут критики — звучание. Мусоргский, Глинка, Глазунов…
А с другой стороны — Моцарт, Бетховен, Малер… Таков нынче репертуар БСО. При этом Федосеев успевает дирижировать несколькими западными оркестрами, да и о хоровой музыке не забывает (любимый коллектив маэстро — австрийский хор Singverein, который скоро приедет в Москву).
О своих музыкальных и немузыкальных привязанностях Владимир Федосеев рассказал в интервью «Итогам» .
— Владимир Иванович, с юбилеем! С чего бы начать, чтобы не повторить вопросы своих коллег?
— Даже не старайтесь! Все, что могли спросить, уже спросили, и не раз. Давайте я вам сам расскажу о том, что люблю в музыке и в жизни.
— Разумеется, ваша супруга Ольга Доброхотова здесь на первом месте?
— Конечно. Она всю жизнь мне помогала, плечо чувствовал рядом всегда. Я же весь в музыке, за пультом, на все времени не хватает.
— Знаю, когда-то ваша жена вела на ТВ передачу о классике, а потом перестала. Почему?
— В конце 80х музыкальное руководство на телевидении вызвало ее на разговор. В директивном порядке было сказано: «Ольга Ивановна, переходите на программы легкой музыки. Так надо». А она отказалась: «Не сильна в этом жанре и не хочу». Конечно, она очень тяжело пережила вынужденный разрыв с ТВ.
— Видно, так уж руководство классику любило, что разлюбило в один день. Да и теперь страсть как любит. Думаю, вторая ваша любовь — БСО, о котором на Западе говорят: «последний бастион симфонической культуры». Гордитесь?
— Конечно. Тем более титул этот нам дал главный критик Вены. Но в этот результат пришлось много труда вложить. И разрушить кое-какие стереотипы.
— Какие?
— Еще в советское время про всех нас говорили: «Русские хорошо играют, мощно. Но очень по-русски». Знаете симфонию N 3 Шумана, которая называется «Рейнской»? Писали, что «Рейнскую» симфонию мы играем как «Волжскую».
И другие наши оркестры тоже. «А что для вас значит по-русски?» — спросил я одного немецкого корреспондента. «Ну, по-русски, — говорит, — это значит очень громко, медь такая звучная».
— И сейчас ведь говорят: Чайковского должны исполнять только русские, а Моцарта — только немцы.
— Говорят, но не про всех. БСО, например, этот вопрос с повестки дня снял. Каким образом? Мы ехали в Бонн, где родился Бетховен, и там играли Бетховена и Малера. Ехали в Зальцбург и там с триумфом играли Моцарта. Критика восторженная, нареканий нет.
Если надо показать силу — по-русски это или нет, не важно, — мы это делаем. Но это еще не все. Можно, конечно, облечь Бетховена в тяжелый медный штрих, не найдя в нем иных чувств, тогда это будет «по-русски», даже «по-чайковски». Но мы играем английскую музыку далеко не «по-русски», а действительно по-русски.
Так что по отношению к БСО презумпция русского исполнения отменена навсегда. Кстати, эти понятия — «русское», «немецкое» — в данном случае не очень уместны по отношению к исполнительскому искусству. Вот Бетховен. Я считаю, он — не немецкий композитор. Знаете, как немцы говорят австрийцам? Отдайте нам Бетховена, а себе возьмите Гитлера. Потому что Гитлер родился около Линца, в Австрии. Бетховен — в Германии, в Бонне, но он скорее австрийский… И, кстати, абсолютно современный композитор.
— Почему?
— Эта лирика никогда не устареет, как и Моцарт. В ней — общечеловеческие и вневременные идеи и их гениальные высказывания. Знаете, как о них говорят? «Бетховен на небесах, а у Моцарта небеса в кармане». Таких явлений в культуре немного.
Вот Тосканини и Фуртвенглер остались гениями на все времена. Происходит естественный отбор. Ведь когда-то Сальери был популярнее Моцарта. Конечно, это ошибка времени. Хотя забыть Сальери — тоже неправильно. Только сейчас начали его изредка исполнять.
— Давайте теперь о ваших друзьях из хора Singverein, которых вы привезете в Москву в октябре. Им исполняется полтора века, не так ли?
— Да, Singverein — потрясающее явление. Хотя в нем не так много профессиональных певцов. Зато это удивительно преданные музыке люди. Они работают кто где, а после работы идут на репетиции, и не устают, и с восторгом работают. Настоящие энтузиасты, таких у нас мало. Вообще, сказать по правде, хороших хоров у нас все меньше.
— Когда-то хор Пятницкого гремел, теперь же вся хоровая музыка в загоне. «Народники» — это архаика, лубок. А на Западе популярность фольклорных ансамблей растет. Как всегда, отстаем?
— Именно. «Архаика», «лубок» — так могут говорить только незнающие люди. На Западе публика свободна от стереотипов, поэтому хоровая музыка там ценится очень высоко и упреков в «замшелости» не вызывает. Вот и Singverein всеми любим.
В Вене есть знаменитый хор мальчиков, есть замечательные хоры у басков в Испании. Нет-нет, там это искусство не потерялось. А мы, как обычно, что имеем, не храним. Слава богу, и у нас есть еще Академия хорового искусства. Ведь ансамблевое пение в России — не просто искусство, а образ жизни. Потому что культура наша песенная, хоровое, литургическое начало — в генах.
— Может, оттого и караоке у нас так любят. Это советский масскульт отбил охоту к настоящим хорам?
— Неправда. В советские времена хоровое дело высоко стоялоЙ Так можно забыть о Пушкине и Рублеве на том основании, что они творили во времена крепостного права… Обидно, что в общеобразовательных школах потеряны хоровые классы. И вообще мы сегодня рискуем потерять высокие образовательные стандарты.
Министр Фурсенко желает сделать систему музыкального образования не трех-, а двухступенчатой. Хочет все унифицировать, чтобы было как на Западе, где вообще нет среднего музыкального образования — школа и потом консерватория. На качестве исполнения это скажется трагически. Вот на конкурсе Чайковского в последний раз не нашли кандидата на первую премию в фортепианной номинации. Нет достойных. И это в стране, где была прекрасная фортепианная школа.
— Мрачную картину рисуете, Владимир Иванович. Отчего все у нас не слава богу?
— От неправильности ориентиров. Оттого, что решения в сфере культуры принимают непрофессионалы, все решают деньги. Оперы нужно ставить «на исполнителя», смотреть, какие силы есть в театре. А не подбирать под готовый проект.
— Проектный подход диктует скоротечная мода?
— Наверное. Эффектным быть проще, чем эффективным. Но вот вывез Большой театр своего старого «Бориса Годунова» режиссера Баратова — и был триумф. Я на Западе поставил много наших опер: «Сказание о невидимом граде Китеже», «Хованщину», «Пиковую даму», «Жизнь за царя». И знаю спрос на русскую оперу. А ведь это наш культурный капитал. Необходимо умно им распоряжаться, то же — в балете.
— А современные модерновые постановки не жалуете?
— Я считаю, что они допустимы в экспериментальном театре. Но государственные театры должны быть оплотом традиции, высокого академизма. Если я живу в Японии, но хочу услышать настоящего «Князя Игоря» или «Жизнь за царя», я должен ехать в Москву. Хочу услышать настоящую «Кармен» — еду в Париж.
К сожалению, сейчас много непрофессиональных режиссеров, которые к музыке не имеют отношения — они забавляют публику разными сценическими трюками, далекими от авторского замысла. В «Золотом петушке» царь Дадон гоняет на мотоцикле. Или вот как-то я оказался на «Иване Сусанине». Там Иван Сусанин с сыном и дочкой пьют водку из бутылки. Режиссер явно истощил фантазию: что бы такое придумать, чтобы меня запомнили? И использовал штамп: русские — значит водка.
— На режиссерское самодурство все музыканты жалуются. А что делать?
— Не знаю. Я бы предложил провести международную конференцию с участием директоров театров, дирижеров и режиссеров, певцов, чтобы определить критерии, допустимые при постановках в государственных театрах. В экспериментальном театре — пожалуйста, ищите.
— Давайте опять о любви. Вы любите рассаживать первые и вторые скрипки по разным сторонам сцены. Почему?
— Это дает объемное звучание, округлость. Контрабасы тоже в нетрадиционной позиции — ровно сзади оркестра — так они обогащают весь оркестр низким бархатом. Конечно, играть «кучей» легче, когда соседа видно и слышно. Зато качество общего звука проигрывает.
Но если мы хотим держать свою марку, надо идти трудными дорогами. Так мы добиваемся того, что называют «единым звучанием», «полным, гибким звуком». Так я и с венцами работаю. Потом уеду — они в зависимости от другого дирижера или из-за отсутствия подобных задач, требований играют по-другому.
— А еще вы публику любите, Владимир Иванович. На ваши концерты самые дешевые билеты.
— Ну, с этой целью мы и Общедоступный абонемент «воскресили». Это ведь еще Николай Рубинштейн так привлекал слушателей.
— На одном «классическом форуме» я встретил вот такое высказывание: «Высокое искусство — везде роскошь, а не гуманитарная помощь для когда-то образованных старушек с зонтиками. Это — не вопрос справедливости или несправедливости, а просто так устроена жизнь».
— Оскорбительная идея и для публики, и для исполнителя. Мы такого не допускаем. Классика потому и классика, что существует для всех и навсегда. Само противопоставление — пошлость: «роскошь, гуманитарная помощь». С такого «высока» никогда не станет говорить человек, к культуре относящийся.
Конечно, билеты в Венскую оперу стоят 250 долларов — но театр популярен среди туристов. В нем есть и «стоячие» места, и дешевые — в ложах. К нам приезжают действительно звезды, мы им объясняем идею общедоступных концертов, и они уменьшают гонорар. Правда, с Чечилией Бартоли не получился пока контакт, менеджмент певицы просит очень высокие гонорары. Ничего не поделаешь, подождем ее.
— А в отношении репертуара такой популизм оправдан?
— Нет, тут музыкант хозяин, хотя какие-то компромиссы возможны. В Англии, например, родилась и продолжает жить традиция променадных концертов. Вначале увертюра к «Кармен», которая у всех на слуху, в середине помещают, допустим, Бриттена или более современную музыку. А «на закуску» опять что-нибудь популярное. Публика довольна.
— И последнее. Неужели вы и коллег любите?
— Многих. Но хочу сказать о том, кто недавно от нас ушел, — о Лучано Паваротти. Когда впервые увидел его, было ощущение, что земля выбросила из глубин какой-то громадный изумруд. Величайший певец. Но не все знают, что он был еще и уникальной личностью.
Лучано очень любил жизнь — праздники, еду, женщин — что ж, это нормально для художника. Приезжал на репетиции с «походной кухней», в которой лежало несколько видов пасты и всякие сладости. Однажды при мне он вышел на репетицию «Реквиема» Верди со стаканом льда. Мы удивились.
Оказывается, у Паваротти воспалились связки — и чтобы не отменить концерт, надо было снять отек таким способом. Для него было на сцену выйти — все равно что стихи написать. Вот если бы мы все так пели, играли и дирижировали, многое в музыкальном мире было бы по-другому.
Евгений Белжеларский, «Итоги»