В Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко — главная оперная премьера юбилейного 100-го сезона: «Отелло» Верди (режиссер Андрей Кончаловский).
Премьера прошла в рамках фестиваля «Черешневый лес».
А накануне Лейла Гучмазова побеседовала с дирижером-постановщиком спектакля Феликсом Коробовым.
— Что для вас Верди и что он, на ваш взгляд, для современного человека?
— Он квинтэссенция оперного театра в самом лучшем варианте. Публика приходит в театр, особенно в оперный, за эмоциями и страстями, которые вряд ли получит в своей реальной жизни. Это как качественный роман, которым зачитываешься вечерами. И в чистом виде эти эмоции выдает только Верди.
У него нет каких-то специальных придумок, обэриутской зауми, умствований, фокусов. Может, поэтому Верди будет актуален всегда. Наше время достаточно рассудочное, почти все делается «от головы», и мне нравится погружаться в его страсти.
К тому же у Верди изумительной красоты музыка.
— И в нее вы готовы погружаться с головой…
— У меня шестая постановка Верди в этом театре. Но, конечно, «Отелло» — уникальная опера даже для него.
Известно приклеившееся к нему после «Травиаты» прозвище «маэстро ум-па-па» — считалось, что у него есть мелодия и чуть ли не гитарный аккомпанемент вместо полноценного звучания оркестра.
На самом деле и в «Травиате» все намного интереснее и глубже. Но «Отелло» все-таки особенный спектакль. Верди никогда так подробно не работал над партитурой, ни в одной нет такого количества пометок: чуть не над каждой нотой значки, акценты, фразы, лиги.
Это, наверное, главный его шедевр как композитора и инструментовщика. Громаднейший диапазон, перепады от шести форте до пяти пиано. И все так мастерски написано, что среди грохота дюжины труб оркестра в сцене бури все равно слышно всех певцов!
Мне кажется, в этой эталонной работе спрятана своего рода игра: «Смотрите, я и так умею!» Это, наверное, некий знак к переосмыслению более ранних партитур.
Мы старались точно следовать его указаниям, и партитура заиграла другими красками.
— Не секрет, что режиссер-постановщик и музыкальный руководитель часто не совпадают в представлении о спектакле. Вам удалось найти общий язык с Андреем Кончаловским?
— В нашем театре очень ответственно подходят к составлению работающей над спектаклем группы. Мы всегда смотрим, какой материал более подходит характеру постановщика, к чему у него лежит душа и что должно получиться ярко.
Мы пригласили Марка Минковского в его период увлечения Дебюсси — и получился прекрасный «Пеллеас и Мелизанда», великого Альберто Дзедду в «Севильском цирюльнике», трогательного Михаила Бычкова с его «Вертером» и жесткого Каму Гинкаса в «Макбет» — все совпадения не случайные, продуманные.
«Отелло» и Кончаловский — тоже идеальное сочетание. У него зашкаливающий культурный уровень, от него исходит удивительное ощущение свободного состоявшегося человека, много в жизни сделавшего, а потому спокойного и никому ничего не доказывающего. Он делает, что считает правильным, и выигрывает.
Мы сразу нашли общий язык и получили два месяца чудесной работы.
— Конечно, Кончаловский много опер поставил за рубежом, но ведь случается, что режиссеры драмы и кино плохо стыкуются с оперным жанром.
— Он к опере относится с большим пиететом, сразу задекларировав, что главное в музыкальном театре — музыка. И он это не только декларирует, но и выполняет.
Конечно, я вижу в постановке массу деталей, характерных для кино: отработка крупного плана, интересные сценические переходы, много профессиональных тонкостей. Получился яркий, проработанный в каждой детали спектакль.
Меня спросили, как можно сегодня всерьез ставить «Отелло», если все знают, чем все закончится. Я удивился: мы же знаем, чем закончилась «Анна Каренина», но не перестаем читать Толстого!
Ставили по-честному, и получился многослойный спектакль с неожиданным ходом, чтобы благостная, пришедшая на нафталинную костюмную оперу публика получила легкий шок от метаморфозы героев.
Во время действия возникают разные акценты, и каждый зритель может их трактовать в силу своего воображения, восприятия мира и культуры. В спектакль заложена зрительская работа, так что публика сможет искать в спектакле свое, тем более что поле для поисков богатейшее.
Лейла Гучмазова, «РГ«