Оперный год в Московской филармонии открылся шедевром эпохи барокко — «Олимпиадой» Антонио Вивальди. Раритетную партитуру, никогда не звучавшую в России, представил международный состав солистов.
Оркестром Musica Viva дирижировал Федерико Мария Сарделли — признанный специалист по старинной музыке, основатель ансамбля Il Modo Antiquo. «РГ» поговорила с маэстро об оперном наследии Вивальди, барочной эстетике и о современном состоянии культуры.
— Почему для московского концерта была выбрана опера «Олимпиада»?
— Я дирижировал многими операми Вивальди — и в концертах, и в театре, и в записи. До 1990-х годов в оперном творчестве венецианского гения еще можно было совершать открытия — так, около двадцати лет назад я впервые исполнил его «Арсильду, королеву Понтийскую».
Сегодня наши представления об эпохе расширились, Вивальди стал модным автором, и ничего принципиального нового миру уже не представить. Что же выбрать в таком случае? Конечно, те сочинения, которые при жизни композитора имели большой успех, но сегодня почти не звучат. Ведь оперы Вивальди до сих пор малоизвестны на театральных подмостках — в отличие от Генделя, чье оперное творчество уже стало классикой.
Один из безусловных вивальдиевских шедевров — опера «Олимпиада». Она была создана в 1734 году, когда Вивальди достиг пика своих творческих возможностей. В ее основе — популярное либретто великого поэта Пьетро Метастазио, которое использовалось десятками композиторов XVIII века, включая Перголези, Кальдару, Чимарозу и других. «Олимпиада» Вивальди полна изумительных по вокальной живописи арий — как интимных, передающих внутреннее состояние героев, так и бравурных, рисующих картины морской бури.
— Вы выступали в России неоднократно — из опер Вивальди в Зале Чайковского под вашим управлением уже звучал «Неистовый Роланд». Какие у вас впечатления от российской публики?
— Кроме «Неистового Роланда», в Московской филармонии я делал «Альцину» и «Тезея» Генделя — в рамках абонемента «Оперные шедевры». А с Российским национальным оркестром мы исполняли Военную симфонию и Нельсон-мессу Гайдна. Российская публика очень отличается от западной — в ней намного больше энтузиазма, тепла, она аплодирует после каждого номера, а в финале концерта восторгам нет конца.
— Вы — один из крупнейших специалистов по музыке Вивальди. Как родился ваш интерес к эпохе барокко?
— У меня нет музыкального образования — я абсолютный самоучка. В детстве я влюбился в барокко — с упоением слушал музыку Генделя, Вивальди, пытался записывать ее нотами. Сольфеджио, гармонию и теорию изучал самостоятельно по книгам, полифонию проходил по сочинениям Баха.
Как пишется партия альта или фагота, как играть на валторне — все это я пытался понять сам по партитурам. Кроме того, я начал сочинять, а композиция — это всегда попытка осознать, как музыка действует изнутри.
В моей молодости канонов исполнения барочной музыки еще не существовало. Традицию приходилось создавать самостоятельно, обращаясь к оригинальным рукописям и трактатам. Сегодня же барочный стиль стал мейнстримом. Музыканты нередко ориентируются не на оригинальные источники, а на уже имеющиеся интерпертации. Таким образом, мы имеем дело не с аутентичным исполнительством, а «необарокко», без оглядки на исторические источники. Мало кто интересуется, каковы были вкусы людей семнадцатого и восемнадцатого веков, во что они одевались, какой была живопись и литература в то время.
— У вас есть собственный ансамбль старинной музыки — Il Modo Antiquo. Как у вас возникла идея его создать?
— Я основал Il Modo Antiquo в 1984 году. Изначально мы с друзьями хотели сконцентрироваться на средневековой музыке — тогда ноты достать было тяжело, и я ездил во Флоренцию, в Пизу, чтобы искать оригинальные манускрипты. Через два года мы решили переключиться на барокко — нашим первым проектом был балет Жана-Батиста Люлли «Времена года».
Постепенно мы стали выступать на крупнейших площадках и фестивалях, а меня начали приглашать дирижировать другими оркестрами, в том числе симфоническими. В мире музыки действует важное правило — если ты профессионал своего дела, то никто никогда не потребует у тебя диплом.
— Вы — один из немногих композиторов, кто сочиняет музыку в чисто барочном стиле. Почему вы пошли по такому пути?
— После Первой мировой войны история музыки встала на путь разрушения традиции: творцы максимально отдалялись от публики, ища новые пути самовыражения. Я же хочу говорить с публикой на понятном ей языке.
Сегодня композиторам доступны десятки стилей — от средневекового до романтического, от атонального до джазового. Мне же больше всего близка эстетика барокко. Конечно, этот стиль уже давно в прошлом, и уже никто не пользуется им в повседневной жизни — подобному тому, как никто не говорит на латыни. Но этот культурный код близок человеческому уху: если я напишу концерт в стиле Вивальди или Корелли, любой современный человек поймет эту музыку, логику движения мелодии, гармонии, ритм. Этого не скажешь о многих произведениях авангарда и поставангарда, которые пишутся в наше время.
— Ваша творческая жизнь не ограничивается только музыкой: вы занимаетесь живописью, пишете книги, публикуетесь в сатирических журналах. Такое мировоззрение близко к эпохе Ренессанса. Как вы воспринимаете современный мир?
— Я очень люблю ушедшие эпохи, но живу в современном мире и счастлив этому. Если бы я родился в восемнадцатом веке, моя жизнь в социальном плане была бы несравнимо сложнее. Я рад, что у меня есть доступ к современной медицине, что я пользуюсь смартфоном, который позволяет мне выходить в интернет, слушать музыку, быть на связи с отцом.
То, что меня не устраивает сегодня, — это эстетика. Раньше культура была сосредоточена в руках элиты — это мешало проникновению искусства в широкие массы, но позволяло контролировать его качество. Сегодня мы живем в мире безобразного — все стили и сферы жизни смешались, и общий уровень сильно упал. Я иду по городу, и вижу уродливую архитектуру. Я захожу в ресторан — на фоне играет музыка низкого качества. Я гуляю по Флоренции в предрождественское время — и вижу, что на исторические памятники спроецированы уродливые, цветастые изображения.
Для меня есть лучшие образцы, которым мне бы хотелось следовать, — поэтому я и обращаюсь к наследию прошлого. И это помогает мне жить лучше.
Северьян Цагарейшвили, «Российская газета»