В течение трех дней, с 8 по 10 октября 2025 года , на сцене Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко — гастроли Санкт-Петербургского государственного академического театра балета Бориса Эйфмана.
В Москве прославленный хореограф представит новую версию спектакля «Красная Жизель», который впервые увидел свет 28 лет назад. О счастье творчества и о том, почему он уже не первый раз возвращается к героям и идеям своих прежних постановок, мы поговорили с Борисом Эйфманом накануне столичных гастролей.
— Борис Яковлевич, почему вы с таким коротким промежутком вновь приезжаете с гастролями в столицу — были в июле и вот теперь в октябре?
— Это инициатива и желание москвичей. Летом в Большой театр нас пригласил Валерий Гергиев, и мы с радостью показали на прославленной сцене балет «Преступление и наказание». Сейчас труппа получила приглашение от правительства Москвы. Мы практически ежегодно бываем в столице на гастролях — страшно сказать, с 1978 года. И есть поклонники, сопровождающие нас с тех самых пор — встречи с ними всегда очень трогательные.
— Но вы везете — простите мне эту вольность — «новую старую премьеру», вновь возвращаете на сцену спектакль 1997 года. Что изменилось?
— Та «Красная Жизель» была спектаклем ХХ века. Для своего времени балет оказался по-настоящему ярким, вызывающим. Когда в 1998 году мы представляли «Красную Жизель» на первых гастролях в Нью-Йорке, то получили высочайшие оценки от американских критиков и затем на протяжении более 20 лет ежегодно гастролировали в США.
Но прошло уже 28 лет, и сейчас труппа находится на совсем другом уровне — профессиональном, пластическом, технологическом. Так что сегодняшний спектакль открывает принципиально иные возможности психологического балетного театра. Новая «Красная Жизель» — квинтэссенция наших современных достижений. Я специально не менял название. В нем есть определенная ностальгия, но премьера 2025 года — самостоятельное, оригинальное произведение искусства.
Если время идет вперед, а мои спектакли отстают, устаревают, то я, конечно, пока есть силы, стараюсь, чтобы они стали актуальными. И поэтому создаю новые балеты на прежние сюжеты и темы. Да, это путь к совершенству. Хотя понимаю: никогда не достигну идеала. Однако уже само стремление к нему и есть творческий процесс, жизнь художника.
А вторая причина заключается в том, что все эти авторы и герои близки мне: Достоевский, Толстой, Чехов, Чайковский, Мольер, царевич Павел, Ольга Спесивцева, чьей участи посвящена «Красная Жизель».
— Ваше отношение к этой великой танцовщице, ставшей прототипом главной героини балета, тоже претерпело изменения?
— Я погрузился глубже во внутренний мир и трагическую судьбу Спесивцевой, увидел новые возможности для познания ее психической природы, понимания первопричин безумия балерины. И нашел средства сценической выразительности, позволяющие зрителям проследить роковой переход Спесивцевой в зазеркалье.
— Тема сумасшествия есть ведь и в «Родене», отчасти в «Братьях Карамазовых», в «Up & Down» по роману Фицджеральда… Чем эта бездна для вас так притягательна?
— Наш спектакль по роману Сервантеса назывался «Дон Кихот, или Фантазии безумца». Довольно точная формулировка. Безумие для меня — не болезнь, а уход в другую реальность. И человек, в ней пребывающий, мне как художнику крайне интересен. Я читал Фрейда, изучал психоанализ, посещал психиатрические клиники. Мне хотелось понять, что за мир скрыт за этими испуганными глазами, что там внутри. Познать подобное я пытаюсь всю свою жизнь.
Дон Кихот — великий безумец. Но ведь он мечтает изменить мир к лучшему. Можно относиться к нему как к больному, а можно — как к сверхчеловеку, несущему собственную идею будущего.
— Сейчас ваши спектакли путешествуют по всему миру. Но, кажется, вышло на финишную прямую строительство Дворца танца. Гастролей станет меньше?
— Серьезный вопрос. Наш театр является одним из лидеров культурной дипломатии России и очень этим гордится. Только за ближайшие два месяца после Москвы труппа посетит Китай, Вьетнам, Индию, Египет. Мы создаем успешное, конкурентноспособное современное хореографическое искусство, высоко востребованное в мире.
Конечно, стационарная жизнь изменит нашу гастрольную политику. Сегодня мы — гости в своем родном городе, а с появлением Дворца танца станем истинно петербургской труппой. Возможно, число артистов увеличится, и пока одни будут находиться в туре, другие смогут показывать спектакли в Петербурге.
Но хочу подчеркнуть: задуманный мною Дворец — не только «сцена для Эйфмана». Он призван стать театром, открытым для лучших балетных трупп и танцевальных компаний мира. Я буду к этому стремиться… Что же касается сроков завершения строительства, то… Я уже много лет повторяю: если мне суждено войти во Дворец танца, то никто не помешает. А если не суждено, никто не поможет. Поэтому давайте будем уповать на Всевышнего — все в его власти.
— Насколько велика вероятность, что скоро мы увидим постановку в Театре балета Бориса Эйфмана, которую сделал не сам Эйфман?
— Безусловно, так будет. Но сегодня я не готов надолго отдать труппу в руки молодого хореографа. И тому есть несколько причин. Во-первых, каждый спектакль — это время, деньги, здоровье артистов и перспективы развития театра. За все отвечаю я. Во-вторых, любая новая постановка должна быть лучше предыдущей. Сегодня я, к сожалению, не вижу хореографа, способного сочинить спектакль, достойно продолжающий ту востребованность театра у зрителей, которая есть у нас сейчас.
Но в нашем собственном доме, Дворце танца, где предусмотрена вторая сцена, обязательно появится лаборатория молодых хореографов. И они будут работать со специально сформированной труппой. Надеюсь, я тоже смогу быть им полезен.
С открытием Академии танца мы получили шанс на реформу балетного образования, причем на государственном уровне. Современная хореография сегодня, к сожалению, зачастую связана не с эстетикой красоты, а с эстетикой уродства. В академии каждые два года проходит всероссийский конкурс «Юный хореограф»: постановки создают дети и подростки от 12 до 19 лет. Я сам начал сочинять в 13 лет, очень рано почувствовав способность и желание быть хореографом. Но это особый дар. Не каждый обладает им.
Если все пойдет так, как я задумал, то в России появится программа подготовки новых поколений талантливых хореографов и артистов, отвечающих требованиям балетного театра XXI века. Потому что сейчас хореографическое искусство переживает глобальный кризис во всем мире — хотя для нас такое обстоятельство не оправдание.
— Вы могли бы дать совет тем, кто хочет стать заметной фигурой в балете XXI века?
— Я не буду давать советов. Мне кажется, меня не поймут. Не поймут моих страданий, творческих мук, постоянных поисков идеального спектакля. Однажды на Санкт-Петербургском международном форуме объединенных культур мы собрали около ста молодых хореографов. Я рассказал им, как дружил с великим Леонидом Якобсоном, учился у него. И предложил участникам форума приходить ко мне на репетиции: «Это и будет ваш учебник». Не пришел ни один.
В нашей профессии сейчас много случайных людей. За последние лет двадцать выпущено около двух тысяч дипломированных хореографов — где они? Уходят в легкий бизнес, ставят какие-то шоу, приносящие им деньги, успех в определенных кругах. Но это все не искусство.
— Вы расписываете свои планы на несколько лет вперед. На сколько процентов совпадает задуманное и результат?
— Провокационный вопрос, конечно. Вообще, как что-то зафиксирую — так оно обязательно не исполнится. Но я все равно расписываю планы, обозначая и годы, и месяцы, и даже дни. Творчество, с одной стороны, абсолютно неконтролируемый процесс, бесконечный поиск особой информации. Откуда она приходит? Совершенно неизведанное явление.
Но, с другой стороны, в отличие от писателей, композиторов, художников, работающих изолированно, я ежедневно прихожу в балетный зал, где меня ждут десятки артистов. И с 12 до 16 часов, а также с 19 до 22 я должен сочинять. Есть вдохновение, нет вдохновения — это время мне назначено для творчества.
А для него, в свою очередь, необходим серьезнейший подготовительный процесс. Я не знаю, что именно сочиню сегодня, но в любом случае должен предварительно освоить и переосмыслить колоссальные объемы информации. Поэтому я формирую свой график так, чтобы каждый свободный час был посвящен искусству. И с годами, по Микеланджело, отсекаю лишнее, стараясь полностью исключить из жизни все отвлекающее, суетливое.
— А бывает отдых от творчества?
— Нет, не бывает. Даже врачи советуют иногда разгружать голову, но вдруг как раз в момент отдыха в нее придет гениальная мысль? Упустить страшно (смеется). Ты постоянно в напряжении, но достигая озарения, ощущаешь великую радость. Чувствуешь себя так, будто сумел преодолеть земное притяжение, подняться над самим собой, над обыденностью и создать нечто, связывающее тебя с высшими сферами.
Ничто в жизни не может сравниться со счастьем художника, который добивается результата, дающего ему право вслед за гениальным поэтом сказать о себе: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»