23 сентября 2025 года Московский государственный академический камерный хор (Хор Минина) представит в Концертном зале имени П.И. Чайковского «Маленькую торжественную мессу» Джоаккино Россини. Участник концерта — лауреат международных конкурсов пианист Александр Романовский — ответил на вопросы Павла Воробьёва.
— Имя и фамилия «Александр Романовский» ассоциируется с такими жанрами и видами исполнительства, как клавирабенд (вечер сольной фортепианной музыки), концерт для фортепиано с оркестром, камерный инструментальный ансамбль. Концерт с хором и солистами — новая для вас история? Существуют ли «трудности перевода» (адаптации к звучанию, краске, звуковедению)?
— Для меня это, безусловно, не столь частая, но в некотором смысле, завораживающая история. Привычный формат сольного выступления или концерта с оркестром подразумевает предельно личный диалог — со слушателем или с оркестром. Камерный ансамбль добавляет к этому особую интимность, ощущение партнёра. Но хор — это целый космос.
Трудность здесь не в том, чтобы подстроиться и подобрать нужную краску. Настоящая задача в том, чтобы впустить в себя это звучание, почувствовать ткань музыки, сотканную из сотен голосов, и растворить в ней свой инструмент. Это огромный урок смирения. В такой ситуации ты уже не солист, не центр внимания, а часть единого организма. И именно в этом я вижу бесценный опыт.
— Для Хора Минина «Маленькая торжественная месса» — особое произведение. В 1979 году именно этот коллектив вернул шедевр Россини на отечественную концертную эстраду. До этого сочинение не исполнялось в России и СССР более 100 лет. А что значит это произведение для вас?
— Именно благодаря Хору Минина я открыл это произведение для себя, ведь впервые исполнил его именно с Владимиром Мининым несколько лет назад. И, как это часто бывает, оно навсегда осталось для меня неразрывно связанным с Хором Минина и с теми неповторимыми репетициями.
Для меня это — парадоксальное произведение. Россини назвал мессу «маленькой», но на самом деле эта музыка расширяется и полностью поглощает слушателя, проникает в самое сердце. Сочинение написано с улыбкой мудреца, который умеет соединить лёгкость и глубину. Эта музыка не парадная, а очень человеческая. Исполнять её — значит прикоснуться к состоянию, где торжественность рождается не из грома, а из внутренней ясности и благодарности.
— Вас многое связывает с Италией. Помогает ли глубокое знание культурных особенностей этой страны не только лучше чувствовать итальянскую музыку, но и лучше исполнять её?
— Конечно же, Италия — это не только сказочная страна, о которой мечтают многие художники, но и особый способ существования. Здесь сам пейзаж мелодичен, а гармония архитектуры — удивительна, несмотря на многовековые наслоения. Но главное — в людях, их умении быть чуткими и внимательными друг ко другу. И, конечно, бесконечно богатое художественное наследие: я говорю не только о великих мастерах и их шедеврах в музеях, но и о тех, кто творил в маленьких городках, церквях, частных домах.
Всё это вплетено в ткань жизни и постепенно проникает в душу человека, который здесь живёт. Я учился не просто улавливать интонацию этого мироощущения, но и старался лучше понять, что заботит обычного итальянца, что движет им.
Когда я исполняю Россини, Скарлатти или Бузони, во мне отзывается весь этот опыт, поэтому мне кажется, что я легче угадываю настроение композитора и могу раскрыть в этой музыке чуть больше именно благодаря своей близости к Италии.
— Насколько вам близок Россини? Как, на ваш взгляд, с течением времени меняется эстетика восприятия и исполнения его сочинений?
— Россини для меня — это вечная юная энергия! Когда я был моложе, я слышал в его музыке прежде всего остроумие и игру; со временем открыл в ней философию лёгкости, которая требует мудрости. Его юмор и блеск никогда не были поверхностными — напротив, они удивительно глубоки. Не случайно он в какой-то момент остановился и перестал писать музыку.
А когда он обращается к созданию «Маленькой торжественной мессы», делает это почти смиренно, прося прощения за то, что берётся за столь возвышенную тему.
В этой скромности заключено его подлинное понимание своей человеческой натуры, и именно это мне чрезвычайно симпатично. Чем старше становишься, тем яснее понимаешь, насколько трудно сохранить свежесть восприятия. Россини умел это делать, как никто другой.
— Как складывался ваш союз с Хором Минина? Готовясь к концерту, слушаете ли раритетные и современные записи в исполнении этого коллектива?
— Мне довелось выступать вместе с самим Владимиром Мининым несколько лет назад, и репетиции с маэстро стали для меня настоящим и очень глубоким музыкальным переживанием. В хоре я почувствовал редкое сочетание ответственности за каждую ноту и невероятно живого, ярко характерного образного исполнения. И эта работа с Владимиром Мининым, который был невероятно требовательным на репетициях, в том числе и ко мне, подарила мне многое в понимании музыки и её сути.
Хотя искусство хорового пения до сих пор остаётся для меня во многом загадочным, я испытываю к нему огромное уважение и восхищение. Конечно, я слушал записи этого коллектива — и архивные, и современные. Но всё же важнее всего то, что рождается здесь и сейчас, на репетиции или концерте: возникает особое, уникальное состояние, которое невозможно передать даже самой совершенной записью.
— Владимир Всеволодович Крайнев, чьё имя для вас столько значит, был человеком сугубо инструментального мышления, — и тем не менее известна его гениальная интерпретация «Песен и плясок смерти» Мусоргского с Евгением Нестеренко. Не настало ли время и для вас обратиться к камерному вокальному жанру?
— Ни для кого не секрет, что человеческий голос вдохновлял и продолжает вдохновлять композиторов и исполнителей. Это один из самых пластичных и глубоких инструментов, способных очень точно выразить интонацию, настроение, состояние. Его притягательность для меня совершенно понятна. Кроме того, вокальный жанр — один из самых непосредственных способов общения музыкантов друг с другом.
Конечно, Владимир Всеволодович легко выходил за рамки «своего» инструмента, и именно это обогащало его искусство. Мне посчастливилось выступать с такими выдающимися артистами, как Ольга Перетятько, Юлия Герцева, Фабио Армильято. Каждая из этих встреч была для меня бесконечно познавательной, и вдохновляющей.
— А вы сами поёте? В детстве, наверняка, учились пению.
— Конечно, в детстве пение было частью моего музыкального воспитания. Несколько лет я пел в капелле мальчиков, и именно тогда впервые оказался на клиросе, участвуя в богослужении. Думаю, это естественно: каждый ребёнок хочет петь, потому что голос —это самый прямой способ выразить радость и сопричастность, а возможно, и первые ростки музыкальности.
Сегодня я не обладаю профессиональными вокальными навыками, но нередко обращаюсь к пению, чтобы помочь ученикам ощутить мелодическую линию, раскрыть свою музыкальность.
Голос ведь самый прямой, естественный инструмент: он сразу же открывает путь к интонации, дыханию, фразировке. В то время как фортепиано требует посредничества механики, голос остаётся проводником к самому живому и естественному звучанию. И для меня самого это всегда было важным источником понимания музыки.
Беседовал Павел Воробьев