Светящийся мрак на концерте Ольги Ивановой.
Полный зал собравшийся в ДК Рассвет окружал и поджимал к стене одиноко стоящий в полумгле рояль. Кто-то из слушателей обсуждал, какое великолепное фортепиано недавно обнаружил, кто-то — как собирается провести отпуск, а кто-то — почему же на площадке с таким солнечным названием такие сумрачные темы.
И действительно, заглавие концерта пианистки Ольги Ивановой «Музыка тишины» не сулило ничего духоподъемного, но и в программе все-таки половина произведений посвящены ночи. Вот только кто сказал, что они не могут источать свет?
Чтобы сбалансировать мистическую тишину ночи в концерте звучали и произведения романтизма. Начался концерт с двух лендлеров ми-бемоль мажор Шуберта. Эта танцевальная музыка хоть в своей сути и полная противоположность грядущим произведениям, но благодаря подаче Ивановой случилось весьма органичное предисловие к концерту: очень мягкий и сглаженный звук на выдержанной педали создавал эффект как бы длинной выдержки на фото. Прыжки и повторы в музыке превращались в призрачный шлейф для безостановочной и легкой в исполнении музыки.
Шуберт на концерте звучал в еще одной танцевальной музыке — в его вальсах. Тут тоже музыка была лишена какой-либо танцевальности. Это воспоминание и реминисценция. Битым стеклом рассыпаются звуки, напоминая о чем-то ярком. Этим светом стали премьеры вечера.
Ноктюрн Настасьи Хрущевой, написанный специально для Ольги Ивановой — очень трогательное выражение ночи. Это basso ostinato похоже на современную «неоклассику» с концертов при свечах, но в ядре у нее все же нечто немного другое. Гармония, переливающаяся вверх и вниз, звучит как перенесённое на рояль отражение луны с картин Мунка: что-то отстраненное, но близкое; причудливое, но знакомое. Пожалуй, эта отстраненная теплота и подталкивает пьесу ближе к этюдам Гласса, чем к опусам Эйнауди.
Образ этот поддерживает медитативное и ровное исполнение, которое не дает неподвижной мелодии даже взять дыхание, выстраивая образ мелькающего, но постоянного блика на озерной глади фриза жизни. Другой премьерный ноктюрн — Алексея Сюмака — светился уже воспоминаниями. В отличие от Шуберта, этот ноктюрн не замазывает фотографии из альбома, а наоборот — протирает с них пыль. Это всего лишь яркое воспоминание — звуки не сходятся, мелодия разваливается, да и «запись» могла бы быть лучше. Но все еще можно разглядеть знакомый вальс и обронить слезу над былыми днями. И обрывается он, будто пластинка на полуслове.
Уходом в тень среди этой светлой ночи стали интермеццо Брамса. Несмотря на свою мажорность и даже игривость прозвучали два интермеццо как будто отстраненно и нелюдимо. Может дело в сглаженности и приглушенности, а может в контексте произведений. Ведь дальше эта «тихая» музыка буквально ослепила. Ноктюрн Ивана Соколова — это факел с темным огнем. Мрачный и помпезный. Начинается «горение» с предельно низкого регистра. Из этого рычания постепенно разворачивается приятная мелодия навроде листовских «Грез любви». Вот только вместе с громом в басу эта «долина» становится только более «зловещей».
А меж тем огонь разгорается, музыка обретает и мощь, и пассажи начинают взлетать языками пламени, и мелодия искрится под пальцами. И вот вспыхнув уже совсем — внезапно выгорает и начинает снова тлеть в басу пока не замирает.
Последней премьерой вечера стал «Поцелуй вампира» Владимира Мартынова. Уже с самого начала слышно, что это не какой-то там молодой человек со светящейся кожей. Нет, это реальный упырь. Резкая разрывающая интонация пробивает тишину и начинает вгрызаться в тишину октавной мелодией, парящей над буйными волнами аккомпанемента. Мрачности нагоняет и постоянное падение гармонии в (иронично) шубертовскую шестую. Словно стая летучих мышей эта музыка проносится над головами публики, пока от нее не остается только лишь мрачная четырехзвучная интонация.
На ее фоне и звучит последнее произведение концерта. Пьеса Алексея Ретинского …and the path widened начинается с той самой тишины, которую после себя оставил пролетающий вампир. Милая и спокойная мелодия в духе минималистичной пасторали аккуратно прокладывает себе почву; спокойные в своей неблагозвучности гармонические кластеры контрастируют с распевной, но немного циклящейся музыкальной линией, звучащей дуэтом наверху клавиатуры. И вдруг Иванова начинает буквально выжимать звук из рояля — две части соединяются и перемешиваются, все накаляясь и расширяя диапазон. Накал доходит до того, что каждый аккорд переходит в репетицию или тремоло.
Не остается ничего кроме как ускоряться. Словно лампа накаливания тонкая нить все краснеет и краснеет. Взрыв. Остаются лишь несколько печальных и резких повторов, разлетающихся осколками стекла. Зал вжало в стену звуком. И хоть все мелодии и ноктюрны не обязательно несут в себе тьму, из зала публика выходила в полный мрак. Выходила, ослепленная светом стихшей музыки.
Глеб Чучалин