Уходящий 2025 год — год триумфов для дирижера Ивана Никифорчина. Он был удостоен Премии Президента РФ и премии Bravo, получил Премию Сопредседателя Союза театральных деятелей, занял пост главного приглашённого дирижёра Нижегородской филармонии и возглавил новый Ямальский молодёжный симфонический оркестр. Важным личным событием года стало рождение сына. В интервью Анне Коломоец, подводя итоги насыщенного года, маэстро поделился историей рождения ребёнка, рассказал о «закулисной» стороне дирижёрской профессии и о самых первых шагах в своей карьере.
— Иван, вас часто поздравляют с награждением премией Президента Российской Федерации, а я вас хочу поздравить с рождением сына! Василию Ивановичу уже больше полугода, как изменилась ваша жизнь после появления на свет сына?
— Жизнь действительно изменилась — в самую лучшую, самую светлую и самую чистую сторону! Как будто бы я и прежний, но чувствую, что во мне произошла волшебная метаморфоза — стал замечать красоту в самых обыденных мелочах жизни. Раньше были необходимы куда как более яркие картины.
Как и любой счастливый отец я верю, что с рождением сына — света, добра, а для меня и чудесной музыки в этом мире стало намного больше! Я реально это чувствую. Ничто так не сплачивает семью, как рождение ребенка. Но этот малыш соединил меня еще сильнее с целым миром вокруг — со всеми, кого я люблю. Не представляю, как объяснить это иначе. Он очень много смеется, беспрерывно улыбается, практически во всех жизненных обстоятельствах — утром, днем, вечером, во сне, даже когда плачет… Он такой жизнерадостный!
Мне теперь по ночам стало еще удобнее учить новые партитуры, поскольку Василий Иванович не дремлет, по-своему контролирует процесс. Когда я работаю с партитурой внутренним слухом, а это для меня главный принцип погружения в музыкальный текст, я, как правило, многое вслух пропеваю — различные линии, какие-то важные штриховые элементы. Василий Иванович с большим интересом за этим наблюдает.
Я заметил, что ему особенно нравится Стравинский. Впрочем, он проявляет интерес к самым разным мелодиям… Вместе мы открываем для себя много нового в музыке (улыбается).
— А что изменилось в вашей жизни после получения премии Президента?
— Вот здесь точно могу сказать, что никаких трансформаций во мне самом, в моем внутреннем мире не произошло. Кроме одного. Я уже говорил, что премия Президента — это не просто высокие регалии, она «награждает» тебя новой и очень серьезной ответственностью. Любая награда, с одной стороны — итог, с другой — стимул для развития.
— Давайте вернемся к истокам. Как вы пришли к решению стать дирижером? Это был ваш внутренний выбор или влияние родителей?
— Начнём с того, что в моей семье не было музыкантов и вообще людей, близко связанных с искусством. Отец и дедушка были военными, так что у нас, можно сказать, служивая военная династия. А история о том, как я попал в музыку, — красивая, я частенько ее рассказываю.
Мне было шесть лет, мы с мамой гуляли по нашему району в районе метро Щукинская. Проходили мимо одного здания, и вдруг я услышал звуки музыки. Замер на месте, был просто заворожён. Мама не могла оттащить меня оттуда. Когда мне объяснили – что происходит в этом здании, оно стало для меня центром вселенной.
На это детское «хочу» мои родители отреагировали очень правильно. Когда поступил в музыкальную школу, мечтал играть на скрипке. Но папа меня отговорил — за что я ему, кстати, до сих пор благодарен. Я бы просто не выдержал всю мучительность процесса обучения игры на этом инструменте и все могло бы оборваться, едва начавшись…
С дирижированием сложилось всё иначе. В моей жизни всегда был хор — с самого первого класса музыкальной школы, где я учился как пианист. Я обожал хоровое пение. Там я научился слышать не только себя, но и целый звучащий мир вокруг, что до сих пор мне очень помогает.
И переломный момент случился неожиданно: на выпускном ко мне подошел руководитель хора Анатолий Викторович Соломатин и просто предложил продирижировать двумя произведениями. Я совершенно не ожидал такого!
И вот тот опыт, в 13–14 лет, те эмоции, которые я испытал на сцене во время концерта… Во мне что-то перевернулось. Тогда я был слишком юн, чтобы осознанно заявить: «Вот, хочу быть дирижёром». Но я что-то почувствовал… И это чувство потом только усиливалось, на всех этапах моего профессионального развития; оно подкреплялось знаниями, которые я получал в школе, училище, консерватории.
— Уже через несколько лет вы создали собственный коллектив — «Академию русской музыки». Почему избрали именно такое название?
— Вообще, первые три года коллектив никак не именовался, да и название для меня, честно скажу, не было самоцелью. Я вообще не думал про афишу лет пять с момента создания оркестра. Целью было объединить замечательных молодых музыкантов и главное — открыть для себя и других прекрасную музыку!
Имя коллективу дал мой учитель Юрий Борисович Абдоков. Я тогда был ошеломлен этим названием, ко многому обязывающим и понял, что это и есть определение самого главного, самого ценного в моей жизни. Юрий Борисович познакомил меня с огромным объемом музыки — старинной, классической, романтической, современной, зарубежной и отечественной. Но видимо он почувствовал уже тогда во мне это особое, трепетное отношение к русскому миру музыкальному и закипела работа.
Уже в 2019 году мы записали свой первый компакт-диск для лондонской фирмы Toccata Classics. То была мировая премьера полной антологии камерно-оркестрового Германа Галынина — великого русского композитора, которого я невероятно люблю и чьи произведения неизменно присутствуют в нашем репертуаре.
Забегая вперед, скажу, что в этом году, совместно с фирмой «Мелодия», мы выпустили два новых альбома. Именно в них, в их содержании, на мой взгляд, и воплощается смысл нашего названия — «Академия Русской Музыки».
Первый альбом посвящён русской музыке XX века — это произведения гениального Бориса Чайковского, а также корифеев отечественного симфонизма Николая Пейко и Моисея Вайнберга.
Второй же альбом вызвал у «Мелодии» и широчайшей слушательской аудитории особый интерес: в нем представлена музыка Юрия Борисовича Абдокова — композитора, который, будучи учеником и наследником великих мастеров XX века, является одним из самых ярких представителей современной, живой композиторской школы XXI столетия. Но не думайте, что мы играем только русскую музыку. Русская музыка для нас — окно в небеса, а там лети, куда душа зовет…(улыбается).
— Вы вдохновенно говорите о студийных звукозаписях… хотя сегодня многие дирижеры предпочтут охватить как можно больше концертных площадок…
— Да, это так. Я убеждён: запись альбома — это крайне важно. И для личной художественной судьбы дирижера и, конечно, для солистов и оркестрантов. Записи научили меня режиссировать время репетиции, как если бы я был драматургом, не говорю уже о колоссальной концентрации на различных аспектах чисто звукового плана. Ведь это борьба за совершенство! Это не значит, что на концертах можно халтурить. Но и запись не должна превращаться в сеансы кройки и шитья.
Студийная работа — это особое измерение, уникальная форма творчества. Я бы сказал — сотворчества дирижера, музыкантов, звукорежиссера и того, кто несет бремя дополнительного артистического контроля в студии. Нам везло. Мы записывались с профессионалами экстра-класса. Раньше это был Илья Донцов, сейчас потрясающий Михаил Спасский. И, конечно, в студии всегда Юрий Борисович Абдоков, который не пропустит никакой художественной фальши. Здесь каждый звук, каждый микроскопический штрих на счету и на виду, особые требования к оркестровому ансамблю. И вот в этой борьбе за совершенство коллектив растет буквально на глазах. И все в оркестре это чувствуют!
Для меня студийная запись имеет двойную ценность. С одной стороны, это что-то высокое, почти вечное — творческий документ эпохи. А в вечность, как известно, не следует плевать. С другой — очень личное, интимное. Хочется оставить после себя не только память, но и… звучание — хочется зафиксировать тот уникальный творческий процесс, когда ты, оркестр и музыка становятся единым целым…
— Недавно у вашего оркестра появился еще и мерч…
— Да! В наше время подобные вещи часто опережают музыку и мастерство, то есть мерч есть, а музыки мало. Мы пришли к этому через 8 лет после создания коллектива. Нам действительно потребовался логотип, потому что у оркестра появилась своя аудитория, которая приходит именно на наши концерты, на наш состав. И для нас это очень важно и ценно.
Безусловно, хочется, чтобы «Академии Русской Музыки» развивалась не только творчески, но и статусно. По счастью, с этого сезона появилась поддержка в лице Газпромбанка. Он является партнером наших творческих проектов. Для нас это спасение, если честно. Условия работы для музыкантов становятся все лучше и лучше.
— Какие еще итоги года у «Академии»?
— Меня трудно заподозрить в каком-то профессиональном гоноре и бесконтрольной заносчивости. Но я испытываю настоящую гордость от того, что у «Академии Русской Музыки» появился именной абонемент в Московской филармонии. Это огромное достижение. Буквально на днях мы играли заключительный концерт фестиваля русской музыки — в первом отделении выступали с Константином Емельяновым, во втором исполнили Первую симфонию Чайковского. На открытии этого же фестиваля выступали с Павлом Милюковым.
У оркестра появились серьезные проекты с ведущими солистами страны, и поверьте, планов — не только на следующий сезон, но и на второе полугодие текущего — очень много.
Если говорить об интересных и совсем неожиданных проектах, то не могу не упомянуть об одном выступлении «Академии» год назад, еще до получения президентской премии. Имею в виду саммит БРИКС, прошедший в Казани. Играли перед десятью главами государств, включая президентов России, Китая и Индии. Это большая честь для коллектива…
— Вы упоминаете в разных интервью, что в начале творческой жизни оркестра и очень длительный период, музыканты играли бесплатно. Что помогло пройти через это? Сейчас ведь много молодых дирижеров, они создают свои коллективы, ваша история для них — пример для подражания…
— Понимаете, важно, чтобы музыканты собирались не просто для того, чтобы сыграть, сорвать куш и разбежаться, — постепенно оркестр должен стать единым организмом и семьей. Все же измеряется временем… Только временем!
Да, я часто вспоминаю, как в первые годы музыканты моего оркестра получали… ноль рублей и ноль копеек… Сейчас у меня возникает чувство невероятной благодарности и любви к этим людям, которые на протяжении долгого времени верили мне и шли за своей мечтой вместе со мной. Они шли за искусством, за идеей, не щадили себя.
На самом деле, ничего «безвозмездного» в музыке не бывает. Музыка отдает твоему сердцу все, что ты сам вложил в нее. Мне очень приятно, что «светлое будущее», о котором мы так мечтали, для нас наступает прямо сейчас.
— «Академия» научила вас не только дирижировать, но и понимать секреты организационной работы?
— Именно так. Дирижер — это не просто живой метроном или двигающаяся иллюстрация к музыке (улыбается). Здесь, в коллективной работе сплетается очень многое – от чисто профессиональных проблем до очень сложных пересечений разных характеров, судеб, мнений.
Для некоторых на начальном этапе вся оргработа сводится (и это нормально) к тому, что тебе самому нужно подыскать место для репетиций, найти и расставить нужное количество пюпитров, стульев, распечатать ноты, собрать музыкантов… И это только для репетиции! Потом каким-то образом договориться о концерте с целой армией различных служб, поколдовать над афишей, завлечь публику… Это, конечно, «детский сад» и его надо обязательно пройти. А вот дальше — задачи посложнее.
Я никогда не делал ставку на мишуру и это само по себе решало многие сложные проблемы. И я знал, кому надо верить. После всего пройденного в «Академии» прийти в другой коллектив, где тебя ждет подготовленный оркестровый состав, где тебя встречают как свободного и знающего маэстро, и от тебя требуется лишь подняться за пульт и сделать свое дело — это, конечно, много проще с опытом огромной работы с собственным коллективом.
— С вашим оркестром вы часто исполняете не только эксклюзивные монографические программы, которые никто кроме вас не представляет публике, но и широко известные шедевры классической музыки — произведения Вивальди, Чайковского. Есть ли какие-то фирменные особенности ваших интерпретаций, что выделяет их на фоне других?
— Я не стремлюсь отличаться от других только ради того, чтобы быть на кого-то непохожим, каким-то эпатажно-эксклюзивным. Заботясь о таком как раз и попадешь в тираж. Я хочу быть похожим на себя. Это принципиальная позиция.
То, что мы делаем, — это естественное, органичное высказывание, наше слышание музыки, которую выбираю я или предлагают исполнить организаторы концертов. Конечно, существуют самые разные интерпретации. Тот же Вивальди…
Ну конечно, мне хорошо известны десятки, сотни старых и новейших исполнений этой вечной музыки. Бесспорно, твой личный вкус и чувство стиля формируются в процессе знакомства со всем, что сделано до тебя и рядом. Но в основе моего подхода лежит не стремление к копированию или браваде, а то, что можно назвать творческой чистоплотностью.
Дирижер — это, прежде всего, личность и совокупность очень разных знаний и умений. Если есть хоть малая остановка в расширении этих знаний и умений, можно петь реквием… Не Моцарта, конечно! (смеется)
— А вы следите за молодыми коллективами? Можете отметить кого-то, кто вам особенно интересен?
— Честно? С таким графиком, как сейчас, у меня просто нет возможности следить системно. Очень эпизодически, на уровне «что, где, когда», не более. Могу только от всей души пожелать всем молодым дирижерам удачи и — что, пожалуй, даже важнее — огромного терпения. Мы с вами только что говорили о восьми годах невероятных испытаний на прочность в «Академии Русской Музыки», а это — очень большой срок, просто огромный.
В жизни любого оркестра всегда бывают сложные моменты, когда нужно собраться и бить в одну точку. И в такие минуты опора только одна — сила искусства. Потому что дирижер и музыканты могут все, если идут вместе и верят в общее дело.
— Как вы относитесь к критике?
— Если она профессиональна, не развязна, не косноязычна, то очень положительно отношусь. Это же естественно — невозможно нравиться абсолютно всем. Да и зачем?
Критика бывает разной, и зачастую по нескольким фразам можно понять, насколько она конструктивна, профессиональна и свободна. К аргументированной критике всегда прислушиваюсь, мне это по-настоящему интересно. У меня нет этой, достаточно убогой защитной реакции вроде «нет, вы просто не понимаете», «нет, я лучше» и тому подобное.
Я стараюсь относиться к себе достаточно скромно, требовательно и трезво. Так меня учили. До сих пор после каждого концерта я самым подробнейшим образом анализирую, что удалось, а что нет, и работаю над этим. Потому что в конечном счете есть только два пути: путь тщеславия, который ведет в тупик, и путь постоянного развития. Я сознательно выбираю второе.
— Расскажите о работе с МГАСО. Каково это — прийти после Павла Когана, который руководил этим коллективом более тридцати лет?
— Когда я прихожу в любой коллектив, у меня нет раздвоения — здесь я один, а там другой. Я всегда остаюсь собой, работаю с полной самоотдачей и искренностью.
Когда меня назначили художественным руководителем МГАСО, я, конечно, очень обрадовался. И, честно говоря, с первых же репетиций не почувствовал какого-либо, даже малейшего сопротивления со стороны оркестрантов. Напротив, была какая-то добрая энергия, взаимный интерес.
Дирижер должен быть убедительным: убедительность идей, художественность замыслов — вот что важно. Верят этому, а не твоей позе или должности. Художественное руководство — это ведь не только дирижирование на концертах. Это масштабная работа: планирование не одного сезона, а нескольких вперед, организация гастролей и, конечно, записей, не говорю уже о бесконечном совершенствовании ансамблевой, собственно звуковой культуры.
Сейчас перед собой я вижу потрясающий, живой коллектив, с которым у нас есть общее дело…
— Как изменился МГАСО за время вашего руководства?
— Мы активно расширяем репертуар и особое внимание сейчас стараемся уделять студийным записям. Ведь если посмотреть, то серьезные альбомные проекты у оркестра выходили достаточно давно. И то, что происходит сейчас, — это действительно новая веха в истории МГАСО. Коллектив становится мобильнее, гибче, открывается для смелых проектов, в том числе с ведущими солистами страны.
Мы недавно вернулись с гастролей по Кавказу — для оркестра это был дебют в этом регионе. На весну у нас запланировано участие в Транссибирском фестивале. Мы также выступаем с ведущими солистами страны: Денисом Мацуевым, Ильдаром Абдразаковым, Хиблой Герзмава…
Еще мы запустили в этом сезоне цикл открытых репетиций оркестра, и публика откликнулась с огромным интересом — на одну из репетиций было подано 92 заявки. Это фантастика! Прийти на живую репетицию симфонического оркестра, увидеть и услышать, как рождается музыка, как работают дирижер и музыканты, — это самая настоящая школа. Лучший способ понять, что такое оркестр изнутри. С МГАСО нас ждут не только сюрпризы, но и настоящие художественные открытия, это я вам обещаю! (улыбается)
— Вы также главный приглашенный дирижер в Нижнем Новгороде, недавно возглавили новый Ямальский молодежный симфонический оркестр. Как все успеваете?
— Я привык здраво оценивать свои силы и отдаю себе отчет в том, что могу, а что нет. Но все, что появляется в моей жизни, приходит, как мне кажется, в нужное время и на нужном этапе. Взять хотя бы те четыре коллектива, с которыми я сейчас работаю — с каждым сложилась своя, абсолютно индивидуальная творческая жизнь.
С Нижним Новгородом у нас тёплая и взаимная история взаимоотношений. В прошлом сезоне мы провели несколько совместных концертов, а в июле я получил предложение от Ольги Николаевны Томиной стать главным приглашенным дирижером Нижегородской филармонии имени Ростроповича — и с огромным удовольствием его принял. Теперь у нас на этот сезон запланировано еще семь концертных программ.
Если говорить о Ямале и Новом Уренгое… для меня это, в первую очередь, огромная просветительская миссия. Создать оркестр с нуля, создать музыкантам прекрасные условия — это бесценно и захватывающе. У меня сердце замирает при мысли — какие чудеса там можно будет творить!
— А как обстоят дела с сотрудничеством в Большом театре?
— Да, я работаю в Большом театре — тоже в качестве приглашённого дирижера. Дирижер-постановщик «Снегурочки» Чайковского. Дирижирую «Богему» Пуччини, «Свадьбу Фигаро» Моцарта. Мне нравится, что моя жизнь связана и с театром…
— Что вам все-таки ближе: опера или симфоническая музыка?
— Знаете, это вопрос немного «провокационный». Я знаю, как ответить, чтобы прослыть высоколобым интеллектуалом-симфонистом или несгибаемым театральным рыцарем. Делать этого не буду. Профессионал должен уметь делать и то, и другое, но даже не это главное. Мне нравится все это. Музицирование в театре обогащает мой симфонический опыт и, наоборот. Я никогда не разделял эти жанры в плане внутреннего какого-то соперничества.
Всю жизнь я пел в хоре и продолжаю это делать — мне это доставляет огромное удовольствие. Есть камерный оркестр, хор, симфонический и театральный оркестры, опера, балет… Я счастлив, что всё это есть в моей жизни и что у меня есть возможность работать с таким количеством прекрасных артистов.
— Вместе с вашим именем на олимпе дирижерской славы часто звучит имя молодого дирижера Фёдора Безносикова. Вы конкуренты?
— Нет, конечно! У нас прекрасные, дружеские отношения. Мы оба безумно любим музыку, но у каждого из нас — абсолютно индивидуальный, свой путь.
Я вообще не стремлюсь ни с кем соревноваться. Какой в этом смысл? Искренне радуюсь всему, что происходит в творческой судьбе всех молодых музыкантов.
Многие отмечают, что Фёдор слишком быстро стал дирижировать. Но, понимаете, дирижёр, как я уже подчеркивал, — это объем личности и знаний. Поэтому путь, который проделал Федя, — уникален. Он ведь первоклассный скрипач. То, что он предлагает музыкантам, где и с кем работает, — это вызывает у меня искреннюю радость. Я желаю ему огромной удачи — все остальное у него уже есть.
— Помимо музыки в вашей жизни появляются и другие проекты: вы снимались в просветительском сериале для платформы КИОН. А сейчас ещё сотрудничество с «Аэрофлотом»…
— Да, это интереснейший проект. У нас сложились замечательные, тёплые отношения с авиакомпанией: мы дружим, выступали на их мероприятии «Человек года “Аэрофлота”». А сейчас придумали беспрецедентную историю, которая состоится 6 января. Даже не могу представить, как это будет!
Мы сыграем на… рейсе Москва — Новосибирск. Полет длится 4 часа, но из этого времени нужно вычесть взлет, посадку, прием пищи — так что временно́е окно сужается. Да и пространство самолета диктует свои условия: если играть в начале салона, пассажиры в хвосте могут не услышать. Поэтому концерт будет разбит на несколько частей, а состав избран камерный, это будет ансамбль солистов «Академии Русской Музыки».
Но важно вот что: во-первых, это благотворительный рейс. Многие покупают билеты не потому, что им нужно лететь, а чтобы принять участие в этой акции и оказаться с нами в воздухе. Для меня же очень ценно, что в этом проекте участвует именно наш оркестр. А во-вторых… я всегда мечтал продирижировать на высоте 10 тысяч метров. И вот под Рождество мечты сбываются (улыбается).
— А программу уже определили?
— Конечно! В рождественском рейсе будет звучать «Щелкунчик» Чайковского. Вокруг этой музыки всегда особый ажиотаж, а тут ещё и такая ситуация: человек на высоте, без связи, полностью погружен в живое исполнение. Это редкий шанс — присутствовать на таком концерте не под небом, а в небесах…
— А как будут чувствовать себя инструменты на такой высоте!?
— А вот и проверим! Для меня, поверьте, это такой же неожиданный опыт, как и для всех музыкантов. Всё будет впервые… В этом есть что-то от детства, так я это чувствую…
— Иван, финальный вопрос. Этот год для вас был невероятно насыщенным. В чем, по-вашему, секрет успеха? Какого плана нужно придерживаться, чтобы достичь подобного?
— Отличный вопрос. Я сам все чаще задаюсь им: а что такое успех вообще? «Кричали женщины: ура! И в воздух чепчики бросали!» — это не для меня. На той творческой стадии, где я нахожусь, успех — это жизнь, которая кипит в коллективах, с которыми связана моя судьба. Мне важно продолжать активно записывать музыку, особенно редкую.
Когда мы выпускаем первые мировые записи русской музыки XX века — я вижу в этом огромную, и простите — не только художественную, но почти религиозно-просветительскую миссию. Это моя внутренняя потребность как дирижёра, музыканта, человека. Мы говорим про 2025 год, но к нему мы шли очень долго.
Мы уже говорили с вами о судьбе «Академии Русской Музыки». Когда-то мы просто искренне верили и стремились не к успеху, а к признанию, к тому, чтобы нам поверили. Нет, не люблю я слово «успех», оно для каждого слишком индивидуально и часто сродни самой обыкновенной корысти. Это же чудо, когда современный человек приходит в концертный зал и оказывается, благодаря происходящему здесь, в других мирах. Нельзя быть гидом по раю. Но дирижер — важнейший посредник между тем, что звучит и теми, кто слушает.
Если думать только об успехе, да еще об успехе любой ценой, станешь пародией на самого себя, отдалишься от музыки. А план очень простой — дарить радость, верить, размышлять, учиться, а для меня еще … прислушиваться к тому, что излучает днем и ночью Василий Иванович Никифорчин! (смеется).
Беседовала Анна Коломоец
Анна Коломоец - музыковед, музыкальный журналист, критик. Продолжает обучение в МГК им. Чайковского по специальности «Музыковедение» в классе Р. А. Насонова
Постоянный автор журнала «Музыкальная жизнь».
Занимается просветительской деятельностью.
