Денис Шаповалов — виолончелист-виртуоз, многогранный исполнитель, дирижер и композитор-алхимик. Он будто сплавляет «геном» школы Ростроповича с энергией Black Sabbath, смешивает Вивальди и буги-вуги, получая философский камень — музыку, вызывающую у слушателей взрывы невероятных эмоций. Как он это делает? И может ли один вечер в филармонии стать порталом в другую историческую эпоху?
— Денис, 4 октября 2025 в Нижегородской филармонии состоялась реконструкция концерта 1962 года с участием Шостаковича и Ростроповича. Вы играли Первый концерт Шостаковича для виолончели с оркестром с дирижёром Владимиром Понькиным.
— Я бы назвал концерт реконструкцией, если бы мы загримировались в Шостаковича и Ростроповича. Это был бы настоящий косплей, но я смеюсь. На самом деле, я думаю, что реконструкция всегда происходит, когда виолончелисты исполняют этот концерт.
Мне посчастливилось играть этот концерт под управлением Ростроповича на его юбилее в Лондоне и Нью-Йорке в 2002 году. Я понимал, что рядом находится человек, которому посвящён этот концерт, который знает этот концерт до микрона, до атомов — конечно, это было безумно волнительно.
А мы с Владимиром Понькиным вновь «воспроизвели» тот исторический момент 1962 года, когда Шостакович единственный раз в жизни стоял за дирижерским пультом. Конечно, ощущение, что ты находишься на сцене, где выступали Дмитрий Дмитриевич и Мстислав Леопольдович, — оно необыкновенное. Нижегородская сцена действительно «намоленная».
— Какие программы вы исполняете в своём осеннем туре по России и в каких городах он проходит?
— Программы разные, я бы сказал, контрастные. В Нижнем Новгороде – Шостаковича, в Хакасии играл и дирижировал французскую музыку – Сен-Санса, Равеля, Дебюсси. На Алтае прозвучал мой виолончельный концерт «Фурия» и моя симфоническая фантазия. В Томске был авторский вечер в двух отделениях «one-man-show» – играл и дирижировал только своей музыкой. В Сургуте и Екатеринбурге — трибьют Pink Floyd.
— Вы нередко выбираете «предельные» ситуации, как в географии – например, выступаете на Северном полюсе, так и в музыке — например, экспериментируете с роком и другими жанрами. Что вы ищете в этом — новые формы искусства или новые границы себя?
— Я не стремлюсь специально к чему-либо экстремальному. Вообще, мне казалось, что я человек осторожный. (Улыбается.) Но жизнь иногда сама предлагает неожиданные варианты будущих событий, и они оказываются весьма интересными.
— А были какие-то другие авантюрные предложения?
— Увы, подобные предложения, как выступление на Северном полюсе случаются нечасто. Но если предложат полёт в космос, то я, скорее всего, соглашусь. (Улыбается.)
Авантюрные же предложения — в отношении сочинения чего-либо в кратчайшие сроки, в новой форме, новым языком — поступают постоянно. И я всегда соглашаюсь.
— И всё получается?
— Да, потому что это результат большого музыкального опыта. Есть чёткое знание, что такое хорошо, а что такое плохо. Понимание того, что может понравиться слушателю и как это сделать. Для этого нужно всего-ничего – понимание формы, чувства вкуса, стиля, баланса, золотой середины. Плюс воображение и фантазия. И успех гарантирован. (Улыбается.)
— Сколько времени занимает написание произведения?
— Я пишу достаточно быстро – при острой необходимости и близком дедлайне произведения могут появиться буквально за неделю. В среднем на концерт с симфоническим оркестром, то есть с солирующим инструментом и полной партитурой, у меня уходит около месяца непрерывной работы.
— Как вы начали создание рок-композиций, и какую часть себя вы реализуете в рок-музыке?
— Рок – это сила, драйв. Чем Бетховен – не рок? Чем симфонии Чайковского не рок?
В рок-музыке меня всегда поражало, что люди иных профессий, никогда не занимавшиеся музыкой профессионально, которые не оканчивали консерваторий, с чистым «незамутненным» мозгом, — создавали музыкальные шедевры.
Но если у меня за плечами двадцатипятилетнее профессиональное обучение, то возникает вопрос: могу ли я освободить мозг от тех рамок, которые были установлены во время обучения? Потому что академическая музыка и вообще любая академическая профессия — будь то художники, писатели, композиторы, исполнители, актёры — в первую очередь предполагает академическую базу. Она ставит границы, которые ты не имеешь права пересекать. Позже приходит осознание: а почему бы не попробовать выйти за эти границы?
И у меня появилось ощущение, что я могу создавать музыку на стыке классики и рока, и могу сделать из этого новый жанр. Это как сплести корни одного и другого, создать новое тело, новое существо.
Я всегда ставлю перед собой задачу, чтобы после прослушивания моих опусов – будь то академический стиль или рок – у людей кардинально менялось представление о жизни, чтобы на сто процентов захватить их воображение и эмоции. Я убеждён, что яркие мощные эмоции и чувства — главное, что должна пробуждать музыка.
— Есть ли у виолончели характер, который вы стараетесь сохранить, даже когда играете рок?
— В этом смысле я не очеловечиваю виолончель. Для меня — это, в первую очередь, инструмент, средство, с помощью которого я могу выразить то, что хочу.
— То есть характер виолончели задаёте вы?
— Да. Инструмент сам по себе может быть высокого качества, средний или даже ниже среднего. И тогда появляется задача — как его «обуздать», чтобы публика не почувствовала разницы. Бывает, что приходится творить чудеса, — в этом смысле я немного волшебник. (Улыбается.)
Последние несколько лет я постоянно чередую академические и рок-программы. И иногда из-за перелётов и логистики приходится брать инструмент на месте, часто не самого высокого класса. Я провожу с ним ночь, «настраиваю контакт» — и на следующий день выхожу на сцену.
— То есть вы можете быстро привыкнуть к любому инструменту?
— Иногда, мне хватает пяти минут. После концерта коллеги пишут: «Вау, у тебя новый инструмент, звучит потрясающе!» (Улыбается.)
— И всегда всё получается идеально? Или бывают особые истории?
— Вот только что в Екатеринбурге случилось то, чего я всегда боялся. Я играл свой любимый проект «Tribute to Pink Floyd» с симфоническим оркестром, и в первой же пьесе что-то произошло с проводами, и моя электронная виолончель замолчала… Я был вынужден прямо на сцене взять акустический инструмент у концертмейстера группы и отыграл всё первое отделение на чужой виолончели. Сыграл, конечно, как обычно. (Смеётся.) Идеально. Ну, и сорвал много дополнительных аплодисментов.
— Есть ли что-то, что может остановить падение культуры, по вашему мнению?
— Каждый отдельный человек отвечает за состояние собственной культуры. В детстве я жил в небольшом городе недалеко от Нижнего Новгорода. Это были годы настоящего бандитизма – постоянные драки, хулиганствующие группировки, людей реально убивали на улицах. Мне пришлось прожить там восемь лет и ходить по улицам с виолончелью.
Виолончель там – это вообще нонсенс. Легче всего было стать таким же, как все. Известно столько примеров, когда среда побеждала. Но я знал, что буду обращаться к культуре, чтобы из этой среды выйти в другую вселенную.
Но пока человек ест то, что ему впихивают, не осознает происходящего — вопрос о поиске культуры, увы, не стоит.
— Как-то в интервью вы сказали, что даже один день годится для того, чтобы подводить итоги. А какой день из своей жизни вы бы выбрали, чтобы эти итоги подвести, и почему?
— На самом деле мы живём один день — сегодня. Чем хороша жизнь артиста? Он всегда путешествует, встречается с большим количеством разных людей. Даже когда просто перелистываешь фотогалерею в телефоне, понимаешь, что в ней нет ни одного серого пятна, видишь бесконечный калейдоскоп красок — и это всего за один месяц. В этот момент приходит мысль, что за месяц ты прожил сто жизней.
— Спустя столько лет, волнуетесь ли вы перед выступлением?
— Конечно. Всегда.
— Талант — это дар или ответственность?
— Ответственность — это когда управляешь самолетом. Для этого тоже нужен талант, безусловно. Талант в музыке, в творчестве — наверное, это ответственность перед Богом, который, пролетая, щедрой рукой рассыпал этот дар или пролил дождём.
— Музыка — это способ жить или способ не сойти с ума?
— Для меня — это способ жить. Но если убрать музыку со всего земного шара хотя бы на два часа, люди сойдут с ума.
— Может ли человек прожить без музыки?
— Нет. Даже плохую музыку слушают, а значит даже примитивно без неё не могут.
— В чём сила?
— Для меня — в любви. Любовь — это энергия, это солнце, свет, музыка, уважение, самоуважение. В ней сила, от неё все исходит.
Беседовала Наталия Маслова