Наш собеседник — художественный руководитель оперной труппы Московского академического музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, профессор РАТИ, народный артист и лауреат Государственной премии Александр Титель.
— Мы с вами познакомились в Свердловском театре оперы и балета: там работала команда молодых, дерзких и очень талантливых людей, каждый спектакль — событие. Это были вы с дирижером Евгением Бражником, художниками Юрием Устиновым и Эрнстом Гейдебрехтом.
Прошли годы. Вы возглавляете столичный театр, преподаете в РАТИ, в театре поют ваши ученики. Мы живем в другой стране и в другой культурной ситуации. Как вы ощущаете эти перемены?
— Демократизация — это распространение норм, удобных для большинства. Но по отношению к искусству это не так однозначно хорошо: искусство необязательно должно нравиться большинству.
Демократизация вкусов опустила планку — стало много плохой музыки, посредственных певцов, юмористов, уровень шуток которых угнетает, потому что чувство юмора — показатель жизнеспособности общества. Я школьником был в Юрмале, и в зале под открытым небом шел концерт Давида Ойстраха. Недавно побывал снова: там выступали «Новые русские бабки».
— Этот процесс — объективный? А может, он рукотворный? Ведь люди привыкают к фону, который их окружает. Этот фон формируют люди.
— А я и не говорю, что надо с этим смириться. Я за демократическую политическую и социальную жизнь, но я против безалаберной политики в области вкусов.
Произведение искусства предназначено для разноуровневого понимания. И мне хочется, чтобы на спектаклях свою долю удовольствия получили и знатоки, и неофиты, впервые пришедшие в оперный зал. У нас на спектаклях много молодежи. Хотя мы не работаем на понижение.
— Опера гуманистична. Как вы относитесь к тому, что словом «гуманизм» теперь бранятся?
— Большинство соотечественников негативно относятся друг к другу — наш человек нашего человека не радует. Десятки тысяч сограждан погибают только потому, что водители летят в горку по встречной. Понимания необходимости сохранять друг друга как национальной идеи — у нас нет.
— Театр здесь может что-то сделать?
— Искусство театра зиждется на катарсисе. На потрясении и очищении, вызванных состраданием и страхом. «Над вымыслом слезами обольюсь»… Впрочем, это тоже считается устаревшим.
— Привлекая новую публику, где вы видите границы демократизации жанра?
— Режиссеры стали уходить от ремарок в либретто. И это естественно, если цель — сохранить дух произведения. Героини «Кармен» или «Травиаты» — не исторические персонажи. Меняя время действия, мы выполним волю композиторов: это были первые случаи, когда они писали про свою современность.
И если перенести действие ближе к нашему времени — это может вызвать большее доверие. Мейерхольд переделал Пушкина в спектакле «Пиковая дама», и Шостакович считал, что ничего лучше в опере он не видел. Немирович-Данченко из куртизанки Виолетты сделал актрису — и было интересно.
— Все чаще пишут, что репертуарный театр устарел, и хорошо бы сделать, как на Западе.
— Хорошо бы пишущим лучше знать предмет, о котором они пишут. На Западе большинство театров — репертуарные. Суть — в многообразии форм. У каждой свои преимущества, они дополняют друг друга. Есть спектакли, которые ставят на четыре-пять показов, собрав нужных людей. А выращивать артистов лучше в репертуарных театрах — где еще они могут получить такую школу!
— Сейчас надежды возлагают на систему stagione — когда солистов приглашают на спектакль, играют его несколько раз и расстаются.
— Конечно, хорошо, если у нас появится театр, работающий по системе stagione. Не думаю, что это должен быть Большой театр — это все-таки национальная академия музыки!
Похвастаться своей оперной школой могут только четыре культуры в мире: итальянская, немецкая, французская и русская. Большой театр, я думаю, должен хранить эту школу, там должно идти много русских опер. Прокофьев, Шостакович, Стравинский у нас идут меньше, чем в Европе.
—Но опыты в области stagione возникают и у вас!
— Мы договорились, что раз в три сезона делаем проектный спектакль — как «Пеллеас и Мелизанда» Дебюсси. У нас все для этого есть, дело только в деньгах.
Вот в ноябре у нас должен был выйти «Портрет» Вайнберга к его 90-летию и 200-летию Гоголя. Но грянул кризис, и я буду ставить «Севильского цирюльника», понимая, что «Портрет» — это на три раза, а гениальный Россини соберет публику.
— В Свердловске вы ставили «Пророка» Кобекина, «Антигону» Лобанова, «Чудаков» Тактакишвили, вы открыли нашей публике «Сказки Гофмана» Оффенбаха, был большой успех. Почему сейчас все это стало риском?
— В Свердловске один оперный театр, он мог диктовать свои условия. Да и число любителей оперы не прямо пропорционально величине города — там сложилась мощная прослойка интеллигенции. Кроме того, я пришел в театр, который был в хорошем состоянии.
До нас его вел Евгений Колобов, были замечательные спектакли «Сила судьбы» и «Петр I». Интерес к театру был большой, и когда мы пришли, поезд уже шел на всех парах, и мы с ускорением продолжили это движение. Театр стал модным.
Здесь — другая ситуация. Когда я пришел, в оркестре оставалось несколько человек. Не было хора. Вся молодежь ушла. Первый год мы занимались возобновлениями, и только к исходу второго года я поставил «Руслана и Людмилу». Все три первых оперы — «Руслан и Людмила», «Эрнани» и «Богема» — не относятся к популярным в России. Как и последующий «Отелло».
— За это время театра пережил пожар и реконструкцию. Это значит — опять с нуля?
— За три сезона в новом здании вышло 20 опер, из них 11 премьер! Показали в Доме музыки «Пассажирку» Вайнберга. К 200-летию премьеры «Фиделио» пригласили Роберта Ллойда и Габриэле Фонтану, поставили эту оперу Бетховена и с успехом показали ее в Москве, Екатеринбурге и Петербурге.
Я хочу, чтобы у нас, кроме популярных названий, шли спектакли, рассчитанные на четыре-пять показов: собрались, сыграли, разошлись. Это и будет прививкой практики stagione к стволу репертуарного театра.
— Если бы Верди не получал заказов от театров Ла Фениче или Ла Скала, то и не было бы ни «Травиаты», ни «Риголетто». У нас уже более полувека не заказывают опер. Большой театр нарушил дурную традицию, заказал Десятникову «Дети Розенталя» — и получил скандал. Мы вернемся к этой практике заказов?
— Думаю, вернемся. Кто-то скажет, что времена, когда Верди по контракту писал по две оперы в год, миновали. Кто-то будет ссылаться на опыт Германии, где поощряют поиски новых путей. Кто-то будет новинкам ужасаться. Но все эти вопли — культурный атавизм. Мы же сыграли «Гамлета» Кобекина!
— Но есть риск вообще потерять профессию оперного композитора: нет спроса — нет предложения.
— Конечно. Но Владимир Кобекин, один из самых плодовитых оперных композиторов, мог бы уже сделать свой фестиваль. У него, по-моему, 17 опер, и почти все — шли. Свои эксперименты предлагают театры «третьего направления» — Рыбникова, Градского. Появляются оперы Дашкевича, Тухманова.
Вообще, наша практика ругать и сталкивать — не слишком плодотворна. Есть Вагнер в Мариинке, что-то делают в Большом, в «Геликоне», в «Новой опере», что-то делаем мы — в совокупности какое-то движение у нас существует. Беда в другом: театры теряют свою эстетику.
Были МХТ, театры Мейерхольда, Таирова, Товстоногова, Ефремова, Эфроса. Были школы: как ты воспитываешь артистов, про что они у тебя играют? Каково их отношение к жизни? И это все, важное, уходит — театр-стиль, театр-дом, театр-эстетика, театр-кредо. У них должны быть разные лица.
— Вы сказали: культура — лужайка, которую возделывают целый век.
— Наш театр к этому уже близок: идет 91-й сезон!
Валерий Кичин, «Российская газета»