24 января 2026 года исполняется 250 лет со дня рождения великого немецкого мастера.
Он родился (и учился музыке) в том же городе Кенигсберге, что и Кант, и был младшим современником философа. Гофман — удивительный человек. Профессиональный юрист стал гениальным писателем, но он еще актер, сценограф, незаурядный художник, оформлявший интерьеры и делавший замечательные рисунки, от выразительных автопортретов до острых, как жало, карикатур.
Для нас, любителей музыки, особенно важно, что Гофман состоялся как даровитый композитор, музыкант-исполнитель, певец-тенор, дирижер и музыкальный критик. В общем, творческая ненасытность такова, что он и сам не знал, выразится ли она в словах, красках или нотах. «Что богам будет угодно», говорил Гофман, который, как отмечают его биографы, ни в одной из областей искусства не был дилетантом.
Немало строк посвящено музыке и музыкантам в его художественной прозе.
Для Гофмана понимание музыки было мерилом человека. Тот, кто ее не понимает и не чувствует — для него унылый обыватель, филистер. Именно музыка есть «непобедимая сила, побеждающая и преобразующая… действительность». Она противостоит хаосу и разрушению, ломает козни дьявола.
Он так обожал музыку, что свое третье имя, Вильгельм, поменял на Амадей — в честь любимого Моцарта. Эрнст Теодор Амадей Гофман остался в истории культуры как личность с тонкой душевной организацией, очень ранимая, наполненная эмоциональным трепетом.
Он видел в искусстве торжество всемирного духа. И — при всем смятении — это фигура очень трезвая, всё понимающая, а потому преисполненная романтической иронии. Как говорит Гофман в новелле «Принцесса Брамбилла», «высочайший трагизм должен достигаться чуть ли не путем особого вида шутки».
Важно, что сокрушительность иронии не была направлена на сокрушение идеала (и это отличительная черта романтиков): писатель просто сознавал, что высокий пафос в жизни недостижим. Поэтому мир Гофмана – как правило, составной, реализованный в двух планах, земном и неземном. Гофман – «фантаст, который в школе двойного существования обучился науке скепсиса», пишет его биограф.
Это важно учесть, если мы хотим понять творческий феномен, в частности, нервно-сатирические строки о «меломанах» из гостиных, где музыка не воспринимается как зов духа, но подается наравне с мороженым. Не менее важно, что ирония Гофмана была направлена и на себя. Это видно невооруженным глазом, когда читаешь его книги.
Если Гофман начинал чем-то заниматься, то всегда добросовестно. Даже нелюбимую юридическую службу он исполнял так, что заслужил благодарность современников. Что говорить о любимом искусстве, которым Гофман мечтал и зарабатывать на жизнь. В какие-то годы кочевой жизни по разным городам и городкам Германии ему это удавалось. Тогда Эрнст Теодор Амадей мог бы быть счастлив. Но его взыскательная натура страдала от косности окружения, и в этом смысле Гофман был настоящим непримиримым романтиком.
Что он любил? В музыке — Баха, Глюка (рассказ «Кавалер Глюк», где идея бессмертия шедевра выражена через образ бессмертного автора), Гайдна, Моцарта (вспомним новеллу «Дон Жуан»). И Бетховена, которому посвятил вдохновенные строки о «бесконечном томлении» и героическом порыве «к свершению, к достижению цели». А в итоге – к гармонии (через музыкальные гармонии) и утешению.
Бетховен, прочтя написанное, поблагодарил Гофмана письменно. Характерно, что Гофман в этом случае сумел оценить не только искусство прошлых лет, что легко, но и новейшее, подчас спорное для современников. Не каждый это может. А не любил он многое в итальянской музыке и, в частности, Россини (за рулады, пустые, внешние и бездушные, как Гофману казалось). Не жаловал также изобразительную музыку, считая ее профанацией.
В итоге справедлива оценка нашего современника:
«Вместе с Кольриджем и Бодлером Гофман был одним из тех немногих писателей, которые превратили критику в искусство».
И еще одно:
«Музыка пронизывает прозу Гофмана не только как тема, но и как стиль».
Важнейшая часть жизни Гофмана — сочинение музыки, она для мастера – высшее из искусств. В 20-м веке снова возник интерес к Гофману-композитору. И я уверена, что расцвет популярности еще впереди.
«С тех пор, как я пишу музыку, мне удается забывать все свои заботы, весь мир. Потому что тот мир, который возникает из тысячи звуков в моей комнате, под моими пальцами, несовместим ни с чем, что находится за его пределами»,
— писал Гофман.
В музыке нет иронии, только чистый космический восторг. Как композитор он сделал многое. Фортепианные сонаты, квинтет для двух скрипок, альта, виолончели и арфы, красивейшее Большое трио для фортепиано, скрипки и виолончели…
Среди сочинений мастера – зигншпили, например, на текст Брентано «Веселые музыканты» и оперы-зингшпили; балеты; музыка к драме Вернера «Крест на Балтийском море», одноактный спектакль «Непрошенные гости, или Миланский каноник», опера в трех актах «Любовь и ревность» на сюжет Кальдерона. И многое другое.
Есть современные записи его музыки, например, Симфония ми-бемоль мажор, где он виртуозно обращается с духовыми, остроумно сопоставляет темпы и остро переживает танцевальные ритмы. Бравурность и меланхолия, нечто среднее между Моцартом и Вебером.
Кстати, Вебер высоко отзывался о музыке Гофмана. В Трио для фортепиано, скрипки и виолончели «короткое скерцо — это, в частности, маленькая жемчужина с его пунктирными ритмами, которые были столь характерны для многих произведений Шумана». Какой там рояль! Какая шумановская – до Шумана – переменчивость, вплоть до внезапного музыкального каприза. И тембральная чуткость.
В общем, Гофман — мастер скерцо, и в музыке, и в литературе, для него «тайна звука и слова — одна и та же». А Шуман назвал цикл своих фортепианных пьес «Крейслерианой», в честь любимого литературного героя Гофмана – капельмейстера Иоганнеса Крейслера. Этот эксцентричный, подверженный сменам настроений, одержимый музыкой, вечно неприкаянный и страдальчески-возвышенный персонаж во многом альтер эго автора.
Кто читал гофмановскую «Крейслериану» (цикл заметок о музыке от лица Крейслера) или великий роман «Житейские воззрения кота Мурра», со мной согласится. Впрочем, как я уже сказала, иронии Гофмана хватало и на себя, поэтому Крейслер у него во многом подан любовно-насмешливо.
Вот что говорит — и уже серьезно — один из литературных героев писателя, и это, несомненно, совпадает с мыслями Гофмана:
«… композитор должен вдохновляться не словами, а действием и ситуацией… итальянцы бессчетное число раз поют одно-единственное словечко «addio!», но ведь с какой западающей в душу интонацией. Вот самая чудесная тайна музыкального искусства: когда речь по своей бедности иссякает, тогда, только тогда открываются неисчерпаемые источники музыки, ее выразительных средств. Вот причина, почему иной раз композитор, наделенный особо чуткой поэтической душой, кладет на музыку откровенно слабые стихи, а получается великолепная музыка».
Это не единственное наблюдение за творчеством в рамках любимого Гофманом жанра музыкальной новеллы. Достаточно вспомнить рассказ «Советник Креспель» о таинственной (и одновременно трагически-житейской) силе пения и человеческого голоса.
Самое известное из его сочинений, пожалуй, опера «Ундина» о трагической любви средневекового рыцаря к волшебной деве вод. Композитор вдохновился повестью известного писателя Фридриха де ла Мотт Фуке. (Этим же сюжетом вдохновлялся Чайковский, задумав так и не завершенную оперу «Ундина»).
Гофман сочинял до веберовского «Вольного стрелка» и, по мнению музыковедов, его история о несовместимости миров открывает эпоху романтических опер Европы. Композитор проявил себя и как тонкий мастер лирики. «Ундина» с большим успехом была поставлена в Берлине, но через некоторое время грандиозный пожар в театре уничтожил декорации и костюмы. Сценическая история оперы тогда закончилась.
После женитьбы на польке Михалине Рорер, перейдя («возможно», как утверждают католические источники) из протестантизма в католичество, Гофман написал четырехголосную Мессу d-moll в сопровождении оркестра. И был автором превосходного Miserere для солистов, хора и оркестра на текст библейского 50-го псалма.
«Примечательно, что он записывал ноты полностью по памяти, потому что в то время у него не было собственного пианино». Партитура, оправленная принцу Эстерхази в Вену, осталась в его архиве, ее обнаружили только через 150 лет. Гофман так и не услышал исполнения, но его интерес к старой религиозной музыке несомненен. Торжествует атмосфера сакрального благоговения и красивое следование традициям, хотя и романтически страстное.
Кстати, музыку Гофман слышал и в природе, да еще как. В истинной любви для него тоже есть божественное звучание, они неразрывно связаны. Влюбленный и душевно чуткий Бальтазар, герой его знаменитой новеллы «Крошка Цахес», музыкально внимает бормотанию ручьев, шепоту деревьев и речам пламенеющего заката. Это дает ему защиту от морока, охватившего почти всех людей. Бальтазару уже не внушить, как прочим, что жалкому и тщеславному монстру можно приписать заслуги других людей, с помощью чего злобное ничтожество управляет поступками окружающих.
Гофмановский «привкус» всегда ощущается в мировом искусстве. На эту тему защищаются диссертации, в них изучено влияние мастера фантастического гротеска на десятки творцов, от Гоголя до Стивенсона, от Булгакова до Мейерхольда. И многих других, в том числе Оффенбаха с его оперой «Сказки Гофмана», но не только.
Про «Щелкунчика», с его ожиданием чуда, знают все. Гофман написал эту сказку для детей своего друга, Александр Дюма ее пересказал, а Чайковский создал бессмертный балет.
Вагнер написал «Летучего Голландца», а Хиндемит – оперу «Кардильяк» под влиянием новелл Гофмана. Его творчеством навеяны балет Делиба «Коппелия», опера Бузони «Выбор невесты». Современник Пушкина вспоминал, что, прочтя французский перевод, поэт «только и говорил, что про Гофмана».
Герой «Белых ночей» Достоевского хотел бы «дружить с Гофманом». Андрей Тарковский мечтал сделать о нем фильм.
Список можно долго продолжать. Великий романтик и мастер иронии всегда с нами. Поэтому закончу словами Анны Ахматовой:
Вечерней порою
Сгущается мгла.
Пусть Гофман со мною
Дойдёт до угла.
Он знает, как гулок
Задушенный крик
И чей в переулок
Забрался двойник.
Майя Крылова