«Век мой, зверь мой, кто сумеет
заглянуть в твои зрачки… «
О. Мандельштам
«…ты вечности заложник
у времени в плену».
Б. Пастернак
Замечательный музыкант — Ростислав Дубинский, один из основателей квартета им. Бородина) — сказал когда-то: «Если бы Шостакович родился на 150 лет раньше, он был бы Моцартом. А так, пришлось ему стать Шостаковичем».
Действительно, дарование Шостаковича было уникальным — феноменальный слух, память, моцартовская подвижность психики, и, кроме того, та «скорость соображения понятий», которую Пушкин считал непременным условием вдохновения.
Пришлось ему стать Шостаковичем. Он «сумел заглянуть в зрачки зверя» и остался навсегда заворожен этим зрелищем, созерцанием немыслимого разлития зла. К 70-м годам прошлого века это был уже совершенно больной, издерганный человек. Казалось, совершенно сломленный.
И были премьеры его сочинений.
Детское воспоминание: радио. Транслируют премьеру Сюиты на стихи Микеланджело. Впечатление невероятной мощи и глубины. Где эти 70е годы, где вообще 20й век, где наша квартирка в пятиэтажке…ничего этого нет. Есть какой-то грандиозный купол, покрывающий всё огромное пространство времени — от Микеланджело до Шостаковича. И стихи, поразительные.
Когда скалу мой жёсткий молоток
В обличия людей преображает, –
Без мастера, который направляет
Его удар, он делу б не помог.Но Божий молот из себя извлёк
Размах, что миру прелесть сообщает;
Все молоты тот молот предвещает,
И в нём одном – им всем живой урок.Чем выше взмах руки над наковальней,
Тем тяжелей удар: так занесён
И надо мной он к высям поднебесным;Мне глыбою коснеть первоначальной,
Пока кузнец Господень – только он! –
Не пособит ударом полновесным.
Какая великая гордость мастера и какое великое его смирение!
«Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу, в чью эпоху я живу на земле»,
— такую надпись сделала Анна Андреевна Ахматова на книге своих стихов, подаренной ею Шостаковичу.
Вряд ли можно назвать другого художника, который запечатлел бы своё время с такой полнотой и правдивостью, как это сделал Шостакович, но подлинный художник, «заложник вечности», выходит за рамки своей эпохи.
В следующем году Шостаковичу исполняется 120 лет, а время его длится, также как длится время Баха, время Шуберта.
Эти великие имена подобны деревьям, растущим в небо. Соприкасаются их кроны, но и корневые системы переплетены друг с другом. На этих пересечениях построена нынешняя программа.
Открывается она Оркестровой сюитой си минор Баха, одним из самых популярных его сочинений, благодаря финальной части — знаменитой флейтовой Шутке.
Бах был образцом композитора для Шостаковича.
«Любую прелюдию и фугу Баха можно играть в любом темпе, с любыми динамическими оттенками или без таковых, и всё равно будет прекрасно. Вот как надо писать музыку, чтобы ни одна каналья не могла её испортить»,
— из письма И. Д. Гликману, 28.08.1955.
Сочинения Баха Шостакович играл на рояле, чтобы привести себя в рабочее состояние. (Кстати, Бах поступал так же — настраиваясь на работу, играл чужие сочинения).
С Бахом («пятым евангелистом», созерцающим одновременно смерть и воскресение) Шостаковича-летописца роднит высокий трагический тон и объективность высказывания.
В этом смысле Шуберт — художник прямо противоположного направления, но парадоксальным образом также очень близкий Шостаковичу. В дневниках Шуберта можно прочесть:
«Мои сочинения существуют благодаря моему пониманию музыки и моим страданиям».
Под этими словами вполне мог бы подписаться Шостакович (правда, он не любил декларации такого рода, но ведь и Шуберт записал это только для себя). А вот Бах, наверное, безусловно мог согласиться только с первой частью высказывания, но ни в коем случае не со второй.
В программе прозвучит чудесная Сонатина ля минор, написанная 19-летним Шубертом в 1816 году. Это раннее сочинение — уже «настоящий Шуберт», — редкий мелодический дар, детская чистота и столь свойственная романтикам тоска по вечности. Есть тут и центральный для Шуберта образ дороги, исчезающей в бесконечном пространстве вместе с одиноким путником, идущим по ней. А может быть уже и особая весёлость, так характерная для позднего Шуберта — иногда на грани отчаяния, а иногда беззаботная — как у человека, ускользнувшего из-под власти времени.
Эта сфера образов, важнейшая в музыке Шостаковича, пришла к нему через Малера, но «родоначальник» ее Шуберт.
Во втором отделении концерта прозвучит последнее сочинение Шостаковича — Альтовая соната. Она пронизана множеством явных и скрытых цитат — из музыки Бетховена, Уствольской, Рихарда Штрауса, а также из музыки самого Шостаковича.
В беседе с Ф. Д. Дружининым (которому Соната посвящена и который исполнил её впервые) композитор указал названия частей:
1 часть — Новелла,
2 — Скерцо,
3 — Адажио памяти Бетховена.
Хотя в изданиях сонаты эти названия отсутствуют, для нас они важны тем, что намечают пути к пониманию замысла этого последнего послания Шостаковича. Продолжим этот пунктир, не превращая его в то же время в сплошную линию. Ведь музыка всегда больше, чем её интерпретация (даже авторская).
И представляется, что эти три части — прощания с тремя главными сферами жизни автора.
Первая — с тем, что дорого сердцу — с миром тепла, детства, может быть, с любовью. (Вообще, много зашифрованного личного в этой сонате. Так часто делали романтики, так делал Альбан Берг, один из любимых композиторов Шостаковича. Но надо ли расшифровывать до конца? Был бы автор доволен этим?).
Вторая — с тем миром многообразного зла, который окружал автора, ранил его, пытался завлечь в свои сети. Часть эта построена на музыкальном материале неоконченной оперы Ш. Игроки (по Гоголю). Бурная бесплодная деятельность, бессильная агрессия… и всё это уносится куда-то, затихает вдали…
Третья — прощание с творчеством.
Адажио Памяти Бетховена? Его тень проходит через эту часть аллюзией на Лунную сонату. «Усовершенствовать плоды любимых дум», — так говорил Пушкин о своём труде. У каждого художника есть такие «любимые думы», живущая в нём творческая задача. Исходя из этого можно воспринимать всё им созданное как единое целое, единый сверхцикл. И дописывая эпилог, Шостакович мысленно проходит весь путь ещё раз — в центре финала Сонаты он помещает монолог альта, состоящий из сцепления начальных интонаций его симфоний, начиная от Первой, кончая последней Пятнадцатой. (Это наблюдение принадлежит композитору Ивану Соколову). Но эти цитаты лишены своей изначальной ритмической остроты, весь ряд проходит как будто сквозь дымку…
Прощание с жизнью и достигнутый покой.
«Смерть и время царят на земле.
Ты владыкою их не зови.
Всё кружась исчезает во мгле.
Неподвижно лишь солнце любви».
Есть одно качество, объединяющее все три сочинения в сегодняшней программе — нежность, прочно связанная в нашем восприятии с именем Шуберта, редко упоминаемая в связи с Бахом, целомудренно скрываемая Шостаковичем, но тем пронзительнее звучащая в его музыке.
Может быть, это и есть та любовь, которая не подвластна времени.
Михаил Цинман