Что будет, если скрестить философию с танцем.
Проект Context. Diana Vishneva представил вечер одноактных балетов. Это «Икона» в постановке Римы Пипоян и «Йорт» авторства Марселя Нуриева. И это начало насыщенного сезона, в котором планируется несколько премьер. Они посвящены связке «танец-театр». То есть приветствуются не просто танцы, но танцы с драматическим подтекстом, не обязательно сюжетным.
Напомню, что прежде сжатый по времени проведения фестиваль современного танца Context давно превратился в нечто большее. Согласно фестивальному кредо, это
«платформа поддержки и развития современной хореографии. Открывая новые имена, создавая новые работы от малой до крупной формы, Context продвигает современный танец, делает его актуальным и нужным».
Есть еще одна задача: совершенствование исполнительского мастерства. Скажу сразу, что фестивальная труппа в новых балетах работала броско и с пониманием поставленных задач.
Рима Пипоян – танцовщица и хореограф из Армении, обладательница дипломов по балетной педагогике и режиссуре хореографии, пропагандистка современного танца, обучающая ему в стенах Ереванского хореографического училища.
Марсель Нуриев – выпускник Казанского университета культуры и искусства, магистрант Академии русского балета имени Вагановой, где обучался при лаборатории композиции современных форм танца.
Конечно, постановщики делали свои балеты независимо друг от друга. Но результаты оказались концептуально похожи.
«Икона», по словам Пипоян, была придумана ею после просмотра «Андрея Рублева» Тарковского. Но ничего визуально «иконного» в спектакле нет, разве что зелено-желтоватые цвета развевающихся одежд.
Автору ближе идея «исследования человеческой природы», взятая – при всех ссылках фестиваля на драму и театр – вполне абстрактно, так что даже эпиграф в программке (цитата про необходимость любви из Первого послания апостола Павла к коринфянам) не дает визуального вектора восприятия.
Музыка композитора Сергея Умрояна двояка: есть записи Московского синодального хора и других церковных хоров, но неизбежны современные электроакустические шумы. То есть духовное и грешное, их стычку, и как одно прорастает сквозь другое, мы слышим.
Танец строится вокруг каната, который – в дыму и полумраке — изо всех сил тянут участники, изнемогая и вновь обретая силы, приседая и вставая, синхронно и вразнобой. Это, как нам дают понять, веревка от колокола. Звук его вдруг обрывается — и люди, прежде «связанные одной цепью», оказываются предоставленными сами себе.
Дальнейшее действие включает в себя все виды телесных колебаний, показывающих расхристанность — в прямом и переносном смысле. Люди сбиваются в кучу и расходятся по одному, они неизящно раскорячены и некрасиво дрожат. Асимметрия движений приводит к телесным «узлам», тела то скручиваются, то «распахиваются».
Такое наглядное наблюдение за плохим и хорошим. Механическое сменяется естественным, манерность – брутальностью. У каждого артиста свой угловатый танец, причем с разной скоростью, но есть и много общего: колыхание группы – важный элемент зрелища.
Пипоян пояснила, что семь танцовщиков – это семь грехов, но кто за какой грех отвечает, мне понять не удалось. Да это и не важно. Грешны все. Вот и гул диалогов (фонограмма шепотом) рассказывает о дисгармонии отношений и взаимных претензиях, коим нет числа и конца. В общем, идет вечный бой сакрального с профанным. Ну да, в фильме Тарковского это и есть.
«Йорт», как нам сообщают, татарское слово и означает «дом». Но автор балета вводит и понятие «тенсегрити», как термин, подразумевающий
«взаимосвязь всех частей целого, где часть несет ответственность за общий результат».
Термин прежде всего архитектурный, но может при желании трактоваться в социальном смысле, так его Нуриев и рассматривает. Сугдар Лудуп, автор саунд-трека, использовал горловое пение и шум дождя. Группа исполнителей танцует (или замирает) с шестами, тоже в полумраке и в дыму.
Шест многозначен, он опрокидывает телесные конструкции или созидает их, это дополнительная возможность равновесия или наоборот, разрушения целого. Шест – оружие и точка опоры, носилки и способ баланса, материал для стройки и продолжение человеческих конечностей.
Кинетика движений за счет игры с предметом становится разнообразной и вызывает много ассоциаций, не только с каркасом дома. Связки фигур и схемы общих движений удобно показывать с шестом, как и смену резкости плавностью, а плавности — резкостью, и визуальные отсылки к восточным единоборствам.
Все вместе для Нуриева – аллегория социума, построенного по принципу человеческого тела: в теле есть твердые кости, мягкие ткани и «эластичные тросы», то есть связки и мышцы. Несколько наивное по замыслу (как и балет Пипоян) зрелище оказывается непростым: авторские «литературные» идеи поданы пластически изобретательно и в принципе могут трактоваться нелинейно.
Именно в этом сущность искусства танца: он способен перекрывать все лозунги и сентенции, переводя их в многозначность.
Майя Крылова