Постановку самой масштабной оперы русского репертуара «Война и мир» на сцене Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко приурочили к 200-летию Отечественной войны 1812 года.
Полнометражную версию прокофьевской партитуры из 13 картин подготовили режиссер Александр Титель, дирижер Феликс Коробов, художник Владимир Арефьев.
О том, какого размаха и грандиозности достигнет сценическая картина «Войны и мира» Прокофьева в варианте Александра Тителя, можно было предположить хотя бы по количеству участников, задействованных в новом спектакле — 300 человек в части «Войны», щедро обмундированных по лекалам кутузовской и наполеоновской армий, наряженных в крестьянские зипуны и туалеты московских барышень.
По партитуре такого количества статистов даже не предполагалось, меньше было солдат и в знаменитом блокбастере Андрея Кончаловского, идущем на сцене Мариинки.
Впрочем, режиссер Александр Титель, судя по всему, не стремился ставить «голливудские» сцены боевых сражений, столь красочно поданных Прокофьевым в партитуре — с оркестровыми «пушечными ядрами» и взрывными звуковыми эффектами, со стремительно раскручивающимися темпами и перекличками оркестровых групп.
На сцене не было ни привычных пушек, ни армейских маршей, ни эффектных разводок статистов. Собранная на сцене массовка со штыками и кольями так и осталась на протяжении огромного батального акта плотной толпой, расступающейся только для прохода Кутузова и Наполеона или для создания красивой диагонали, на фоне которой Кутузов созерцал зрелище кровавого московского пожара.
Смысловая аллюзия этой армейской массы, поворачивающейся то «задом», то «передом», состояла, видимо, в том, что служит она не действующим лицом, а лишь фоном событий. А центром по логике должны были бы стать генеральские сцены в ставке Бонапарта и в Филях, где решались «судьбы народные».
Но того накала, напряжения, которое у Прокофьева нагнетается в партитуре в импульсивных взвинченных реакциях Наполеона на рапорты офицеров или в коротких тяжелых репликах русских генералов, держащих совет, достигнуто не было.
У Тителя эти сокрушительные по своей судьбоносности диалоги скорее напоминают философский спор оппонентов — авантюриста Бонапарта, желающего показать «значенье истинной цивилизации» для русских, и Кутузова (Дмитрий Ульянов), тщательно выпевающего знаменитую «Величавую, в солнечных лучах, матерь русских городов» и великодушно берущего на себя ответственность «за разбитые горшки».
Оркестр под руководством Феликса Коробова звучит хотя и без «батальной» патетики и без харизматичной прокофьевской колючести, но с вниманием к тембральным краскам и с жестким захлестывающими ostinato, отсылающими то к «Невскому», то к «теме нашествия» у Шостаковича. Пожалуй, именно в оркестре и ощущается пульс «войны».
На сцене же война выглядит миром статики. А «Мир» — живописным видением, напрочь лишенным тех страстных эмоций и чувственной экспрессии, что охватывают юную Наташу Ростову (Наталья Петрожицкая) и стремительно превращают ее из мечтательной девочки — почти Джульетты — в опустошенную любовной страстью особу, отрекшуюся от жениха.
В спектакле все выглядит как в красивом сне — вот Наташа с Соней на балконе глухой белой стены, в световой проекции цветущего сада, правда, трясущиеся от страха без страховки на многометровой высоте.
Вот бал, где Наташа встречается с Болконским, но не танцует с ним (она станцует с ним прощальный вальс в «Войне» в сцене бреда Андрея), вот картина у Элен Безуховой, где повторяется одно и то же — плавно въезжает длинный диван, на котором восседает Элен или ее брат Курагин.
Морок. Ирреальные мерцающие хрустальные люстры, спущенные на пол, среди которых разыгрываются сцены «Мира». Среди красивых хрустальных подвесок случается и страшная, переворачивающая у Толстого и Прокофьева всю душу, любовная драма Наташи с Курагиным.
Но в спектакле у Наташи нет ни страсти, ни напряжения, ни лихорадки, заставляющей ее в жару кричать: «оставь, оставь меня, ненавижу…». Она словно наблюдает издалека собственные чувства. Также и зритель наблюдает ее издалека.
И в этой рассудочной дистанции — сбой постановки, которая вроде бы оперирует категориями красоты и гуманизма, но не проникает в душу, потому что актуальная реальность «войны и мира» проживается сегодня гораздо страшнее и глубже.
Ирина Муравьева, «Российская газета»