В концерте цикла «Весь Стравинский» представили сочинения тридцатых годов.
Это «Персефона», «Дамбартон оукс» и «Симфония псалмов». То есть обращение к античности, ода счастью и прославление неба.
Все работы — заказные. Первую предложила богачка и артистка–любительница Ида Рубинштейн, вторую – небедная американская чета Блисс, третью – Бостонский симфонический оркестр и Сергей Кусевицкий.
Рубинштейн сама хотела сыграть Персефону, поэтому в сочинении есть разговорная роль. Блиссы мечтали, чтобы композитор воспел их личный рай — особняк около Вашингтона и при нем отличный сад с дубами (отсюда название).
Кусевицкий намечал отметить 50-летие оркестра. Разность задач дала Стравинскому широкие возможности. Ведуший цикла Ярослав Тимофеев обозначил опусы как языческую оперу, светский концерт и христианскую симфонию, всё разное. Хотя Стравинский написал все сочинения в трех частях.
«Персефона», названная автором мелодрамой (не за жанр, а за декламируемое слово), сделана для чтеца, тенора, хора и оркестра. Автором либретто стал известный писатель Андре Жид. Либреттист недолюбливал музыку Стравинского, композитор сдержанно отнесся к тексту. Тем не менее они сработались, и премьера состоялась.
Миф об обновлении природного цикла и смене времен года, претворенный древними греками в рассказ о богине плодородия Деметре и ее дочери Персефоне, жене подземного владыки Плутона, решен в гуманистическом ключе. Возвратившись из мрака преисподней на светлую, цветущую землю, сострадательная Персефона снова спускается вниз, во мрак, добровольно, чтобы утешать Тени умерших людей.
Рассказчика Эвмолпа, чье имя, как напомнил Тимофеев, означает «красиво поющий», действительно красиво, с пониманием эпичности и камерности одновременно, спел-проговорил Егор Семенков. Идой Рубинштейн – и франкоговорящей Персефоной – тут была Татьяна Бурель, подпустившая в манеру говорить много торжественности.
За пультом Российского национального молодежного симфонического оркестра стоял Федор Леднев, под его руководством оркестр стал подлинным героем вечера. Живая человечность истории, как и трогательная величественность мифа, были музыкантами не забыты.
Со всей шелестяще-бесплотной, словно высохшей областью Теней, где музыка как бы разбредается без цели — и упоением светом, мощной, сочной, направленной витальностью земной природы (в тексте Жида любовно перечислены названия распустившихся цветов).
Кстати, дирижер так подал музыку, что сетования Стравинского («и никто не заметил, что два кларнета в средней части сарабанды на десятилетие предвосхитили буги-вуги») теперь не оправданы. Остается только пожелать, чтобы «Персефону» дали не в концертном исполнении, а в театрализованном, со сценическим движением. Именно таков был первоначальный замысел.
Если в «Персефоне», как сказал Тимофеев, «музыка ступает», то в камерном концерте «Дамбартон оукс» она припрыгивает. И даже танцует, ибо заботы первой вещи сменяются беззаботностью этой. Синкопы так и норовят всё собой заполнить, резкие акценты, внезапные хроматизмы и быстрые ритмы (фирменные гармонии Стравинского) смягчены внезапными замедлениями-каденциями.
Как будто прогулка по Эдему проходит с остановками в самых живописных местах, в укромных уголках, где гуляющие с восхищением любуются окрестностями. Тимофеев напомнил, что опус ориентирован на Третий Бранденбургский концерт Баха — и не забыл упомянуть недобрую критику Прокофьева, назвавшего подобную музыку «бахизм с фальшивизмами».
Подчеркивая, что вечно отстраненный от эмоций Стравинский в этом концерте нарушил свое кредо, дирижер совпал с таким же мнением Тимофеева. Леднев, кстати, не акцентировал ни бахизмы, ни фальшивизмы, его интересовала золотая середина, то, за что этот опус называют «ярким образцом неоклассицизма». И это был настоящий концерт, когда прозрачно звучащие группы инструментов задорно соревновались друг с другом.
«Симфония псалмов» с двумя роялями и трубой-пикколо, но без высоких струнных. Исполненная строгой полифонии, имеющая фугу и звуковую символику, как у Баха, она похожа на сияние. Недаром выдающийся хореограф Иржи Килиан, ставя одноименный балет, вспомнил, как в детстве заглядывал в замочные скважины запертых дверей пражских соборов, и видел в щелочку загадочный блеск барочных алтарей.
Композитор ориентировался на старых итальянских мастеров, на традицию духовных сочинений для хора и оркестра на латинские тексты. Латынь усиливает впечатление, Стравинский вообще считал ее языком, «который хорошо подходит «для передачи возвышенного душевного состояния».
Я писала, что
«музыка Стравинского выткана из инструментального звучания и хоров, распевающих псалтырь. В трех псалмах, взятых вместе, намечен путь. Сначала призыв к высшему милосердию, мольба о спасении души. Потом благодарность за услышанные молитвы. И, наконец, хвала высшей гармонии».
Как сказал Тимофеев, показаны ад, чистилище и рай, а автор сочинял «Симфонию» в состоянии религиозного и музыкального восторга», воображая при этом некую «идеальную вселенскую церковь». Но не забывая суровость Ветхого завета и полет Ильи-пророка на колеснице (остроумные триоли роялей и валторн). А также идею «заключительный хвалебный гимн должен казаться как бы нисходящим с небес».
Оркестр с Ледневым свободно ориентировался в сочетаниях колыбельной с фокстротом, арфы с большим барабаном, долгих остинатных звучаний и необыкновенной медленной Аллилуйи. Все сложные особенности музыки и пения замечательно показали два хора – Государственный академический русский хор имени Свешникова и Большой детский хор имени Попова.
Композитор говорил:
«Это не симфония, в которую я включил псалмовые тексты для распевания. Наоборот, это распевы псалмов, которые я симфонизирую».
Так все и было.
Проект «Весь Стравинский» будет продолжен, он рассчитан еще на три сезона.
Майя Крылова