В Доме Лосева в Москве прошел концерт пианиста Станислава Корчагина.
Первые дни августа… Театры и филармонии готовятся к новому сезону, артисты запасаются силами и вдохновением, да и лето тихо уходит за горизонт. Однако пианист, лауреат III премии XVII Международного конкурса имени П. И. Чайковского Станислав Корчагин решительно не желает заканчивать концертную эстафету. Вместе с публикой он решил отправиться в музыкальный вояж (особенно актуальный в сезон отпусков).
Исходным пунктом путешествия стала Москва – советская столица начала 1940-х. Вечер открывала Шестая соната Прокофьева – гимн тяжелой промышленности или предчувствие всех ужасов грядущей войны?..
У Корчагина собственная трактовка этого опуса. После кратких приветственных аплодисментов пианист слету, без долгой эмоциональной настройки приступил к исполнению сонатного гиганта – он знал, что сказать своим слушателям.
Заглавные прокофьевские удары судьбы у Корчагина не огорошивают, не стучат по голове, а скорее щекочут и дразнят слух публики – синкопы и резкие гармонии звучат едко и иронично. Хрупкая диатоничная побочная партия словно уводит в мир звуков Дебюсси. Пианист на минуту переключает внимание слушателей на возвышенно-печальную лирику, смягчая прокофьевский сарказм.
В разработке Корчагин играется с фактурным разнообразием, соединяя два образа первой части между собой. Здесь нет места шуткам: зловещий рокот басов рояля, истошный крик побочной партии в высоком регистре под натиском труднопроизносимых аккордов главной. Публика была заворожена этой эпической музыкальной фреской.
Вторая часть – подобие едкой улыбки, прыгающий бестолковый вальс. Изящная передышка; особенно очаровывает четкая артикуляция булькающих квинтолей в левой руке. Затем замедленный вальс, нагнетающий ужас и тревогу своей сдержанной страстностью, – уход от противостояния, воля парализована. Для финала пианист идеально подобрал темп, позволявший каждому пассажу прозвучать с лихой четкостью.
Под конец части вихри пассажей по инерции закружили и самого пианиста – так, что темп игры заметно увеличился. Однако всё оставалось под контролем: вынужденное ускорение придало исполнению живой азарт и непредсказуемую энергию.
После захватывающего первого отделения Станислав Корчагин на несколько минут оставил восхищенную публику — надо было немного выдохнуть и переключиться. Во второй половине концерта пианист играл свои любимые произведения – небольшие музыкальные пейзажи, написанные «кистью» тонкого художника. На этот раз Станислав преподнес слушателям россыпь разнохарактерных пьес, поразив способностью переключаться.
Концертное аллегро Гранадоса было исполнено в листовской трансцендентной манере – музыка искрилась пассажами. Следующими остановками в путешествии по Испании стали «Кордова» и «Триана» Альбениса. Хоральная фактура первой пьесы и отрешенность игры пианиста отсылали к образу Большой мечети, расположенной в центре древнего города, некогда столицы халифата, а ритмы «Трианы» были заряжены темпераментом танцоров фламенко.
Пару секунд – и вы в Париже! В интерпретации прелюдий Дебюсси Станислав еще раз блеснул артистизмом, умением мгновенно погружаться в новый музыкальный образ. И проявлялось это не только на уровне внешней эмоциональности – заметно преображалось даже прикосновение пианиста к клавишам.
Если музыка Альбениса и Гранадоса звучала сочно и пылко, с цепкими пальцами, то в произведениях Дебюсси огромные руки пианиста казались невесомыми; несмотря на терпкость и перечность созвучий прелюдия «Звуки и ароматы веют в вечернем воздухе» получилась очень прозрачной и запомнилась как одна из несомненных удач концерта.
Весело и бодро прозвучала транскрипция песни Шуберт «Куда?», написанная Рахманиновым в том же Париже. Корчагин старательно выделял вокальную линию, отчего иногда складывалось ощущение, что пианист находится на экзамене по концертмейстерскому искусству. Долгожданное Adagio из балета «Спящая красавица» в транскрипции Плетнёва было исполнено с большим размахом, вот только некоторые фрагменты звучали грубовато – апофеоз любви временами напоминал триумфальное шествие.
Под занавес вечера Корчагин подарил публике парафраз Шульца-Эвлера «На прекрасном голубом Дунае». Знакомая всем мелодия штраусовского вальса скрывалась за вуалью виртуозных пассажей, с которыми Корчагин, несмотря на предшествующие полтора часа игры, справлялся мастерски.
Приятным бонусом для публики стал вальс Брамса – тень скромной и благодарной улыбки самого́ пианиста в ответ на горячий прием.
Анна Коломоец