«Большинству людей в мире классическая музыка либо безразлична, либо даже внушает страх. Чаще всего ее преподносят как элитарное искусство, недоступное для обычного человека, или создают впечатление, что перед концертом необходимо изучить контекст и знать определенные правила», — говорит в интервью латвийскому радио французский пианист Люка Дебарг, выступающий по всему миру — от Нью-Йорка до Лиепаи.
По его словам, если на рок-концерте люди свободно общаются, танцуют и просто празднуют, то концерт классической музыки больше напоминает ритуал:
«Нужно вести себя тихо, нельзя разговаривать, люди боятся даже пошевелиться, считается, что не следует аплодировать между частями произведения, — существует целый свод негласных правил.
Я думаю, что многим классическая музыка могла бы понравиться, но им не по душе атмосфера, в которой ее принято исполнять. Поэтому они охотнее отправляются на летние фестивали под открытым небом».
Классическая музыка на летних фестивалях находит новую аудиторию
— Для начала расскажите, пожалуйста, как проходит ваше лето. Это время работы или все же отпуска и отдыха?
— Да, работы хватает. На самом деле ее очень много, хотя время для отдыха тоже есть. Июль у меня очень насыщенный, а вот август я полностью освободил после очень-очень интенсивного сезона.
После Лиепаи (концерт состоялся 4 июля в концертном саду Pūt, vējiņi! совместно с Лиепайским симфоническим оркестром, где прозвучал Концерт для фортепиано с оркестром Мориса Равеля. — Прим. ред.) я отправлюсь на фестиваль Вербье в Швейцарии. Там я проведу десять дней, и для меня большая честь в этом году открывать фестиваль вместе с оркестром под управлением Эса-Пекка Салонен. Мы исполним «Турангалилу-симфонию». Это огромная партитура — 500 страниц настоящего музыкального безумия, десять частей общей продолжительностью около полутора часов.
В Вербье я также дам сольный концерт. После этого поеду в Анси во Франции, затем — в Финляндию, а потом снова вернусь во Францию.
— Как вы воспринимаете летние концерты, фестивали, возможно, даже выступления под открытым небом? Отличаются ли они от концертов в разгар сезона — например, в декабре или феврале?
— Конечно. Они привлекают другую аудиторию. Посещение концерта классической музыки в концертном зале — это особый опыт. Не все чувствуют себя там комфортно. Думаю, человеку, который не знаком с классической музыкой, гораздо проще открыть ее для себя летом, например на концерте под открытым небом, чем в закрытом зале. Есть ощущение, что в любой момент можно уйти.
И мне кажется, это важно для людей. Долгое прослушивание классической инструментальной музыки — очень специфический опыт.
Я обожаю классическую музыку, я музыкант, работающий в этом жанре, но все равно признаю, что она очень специфична. Это совсем не то же самое, что пойти на рок-концерт.
Например, на прошлой неделе я был на рок-концерте на фестивале рядом с домом. Это прежде всего место встречи людей: они разговаривают, танцуют, просто празднуют. Концерт классической музыки больше похож на ритуал. Нужно соблюдать тишину, нельзя разговаривать, люди боятся даже пошевелиться, считается, что не стоит аплодировать между частями произведения — существует целый свод правил поведения. И я думаю, что многим классическая музыка могла бы понравиться, но им не слишком нравится атмосфера, в которой ее принято исполнять. Поэтому они охотнее идут на летние фестивали под открытым небом.
— Для вас как для музыканта такие условия что-то меняют?
— Конечно. Это совсем другой опыт. Акустика другая, и впечатление тоже.
На большинстве открытых площадок звук просто уходит в пространство и не возвращается — вокруг нет стен, которые его отражали бы.
На некоторых площадках к тому же используют звукоусиление, поэтому звучание и для публики получается совсем другим.
— Но вам это нравится?
— Да. Знаете, мне настолько интересно выступать, что мне трудно назвать что-то, что мне не нравилось бы, когда речь идет о концертах перед публикой. Иногда я оказывался в довольно странных ситуациях, но все равно получал удовольствие, потому что каждая из них — это новый опыт.
У меня нет особых требований вроде «я буду играть только на этой сцене» или «только на этом рояле». Я просто люблю выступать. Когда мы собираемся с друзьями дома, мы часто играем на электронном пианино — так удобнее музицировать вместе. Я концертный пианист, но совершенно не против иногда играть и на электронном инструменте. В определенных обстоятельствах это вполне уместно, если главное — делиться музыкой.
«Музыканты слишком часто подстраиваются под стандарты»
— Ваша международная карьера началась 11 лет назад после Конкурса имени Чайковского. Как, на ваш взгляд, вы изменились как музыкант за это время?
— Безусловно, я вырос. Но мне трудно сказать, что стал лучшим музыкантом. Есть вещи, которые, как мне кажется, раньше у меня получались лучше. Тогда я был беспокойнее, смелее, гораздо чаще рисковал — возможно, даже больше, чем сейчас, хотя в некоторых аспектах сегодня я, наоборот, рискую сильнее.
Я был очень молод, почти подростком, и у меня еще не было большого опыта в классической музыке. Тогда я продолжал играть с джазовыми музыкантами, зарабатывал на жизнь, выступая в барах, а еще несколькими годами раньше играл в рок-группе. Поэтому мой путь был совсем не таким, как у большинства.
Последние одиннадцать лет я занимаюсь исключительно классической музыкой, и это сформировало меня по-другому. Во многом мне это очень нравится — я многому научился. Но есть и то, что мне не по душе. Я уже не ощущаю такой же связи с музыкой других жанров. Когда хочется поимпровизировать с друзьями, это уже не то, все воспринимается иначе. Потому что в классической музыке гармония и ритм устроены очень специфическим образом.
Приобретя этот опыт, я пришел к убеждению, что хочу снова обратиться к другим музыкальным жанрам. Не знаю, стал бы я официально выступать на сцене, например, в жанре кроссовера, но мне хотелось бы хотя бы в личном графике находить время для другой музыки. Мне кажется, оставаться исключительно в мире классической музыки не очень полезно.
Классическая музыка — очень специфическое явление. Она даже стала в каком-то смысле очень странной. Простите, это звучит немного странно, ведь я сам музыкант-классик и обожаю классическую музыку, но сам способ существования этой музыки…
Он уже не связан естественным образом с музыкальными потребностями современного человека. В большинстве случаев между музыкой и ее слушателем возникает нечто промежуточное. Есть контекст, есть исторический контекст, есть ожидания относительно стиля и интерпретации. Поэтому эта музыка стала более абстрактной. Она отдалилась от людей не потому, что старая, а потому, что ее воспринимают именно как классическую музыку.
Чтобы исполнять классику, нужно пройти определенную подготовку, мыслить определенным образом. И в каком-то смысле я этому сопротивляюсь. Почему? Потому что я начал заниматься музыкой, подбирая ее на слух и импровизируя. Я не пришел к ней через учителя, семейную традицию или специальное образование — я открыл ее для себя по-другому. Самостоятельно, просто из любопытства, импровизируя. А потом случайно встретился с классической музыкой и влюбился в нее.
Я не думаю, что все то, что сегодня окружает классическую музыку, действительно необходимо людям. Я верю в такой способ исполнения классической музыки, который перестанет быть «классическим». Это будет просто музыка — так же, как музыка Билли Айлиш, Radiohead, Майкла Джексона или Элтона Джона.
У музыканта должен быть собственный голос — так же, как у поп-, джазовых или фолк-исполнителей. Они говорят со слушателями своим голосом. А в классической музыке собственный голос исполнителя почему-то звучит слабее.
Простите, если это немного напоминает манифест, но за эти одиннадцать лет я очень много об этом размышлял. На мой взгляд, то, что мы называем классической музыкой, — это нечто совершенно прекрасное. Но то, как ее представляют, исполняют и доносят до людей, в большинстве случаев слишком абстрактно. Все это слишком далеко от внутренней потребности человека в музыке. Поэтому я считаю, что большинству людей в мире классическая музыка либо безразлична, либо даже внушает страх. Ее чаще всего преподносят как элитарное искусство, недоступное для обычного человека, или создают впечатление, что перед концертом нужно изучить контекст и соблюдать определенные правила.
Я не думаю, что человеку необходимо заранее все знать, чтобы его тронула музыка Моцарта или Бетховена. Нужно просто слушать ее всем своим существом и быть открытым. Именно так я это понимаю.
Отвечая на ваш вопрос: да, я, безусловно, изменился. После Конкурса имени Чайковского мне очень не хватало сценического опыта, поэтому поначалу я ужасно боялся выступать. Первые годы на сцене были очень трудными. Я даже не знал, смогу ли зарабатывать этим на жизнь.
Через несколько лет я стал чувствовать себя увереннее и начал получать от концертов больше удовольствия. А еще спустя какое-то время стал задаваться вопросом: почему классическая музыка существует именно в таком виде? Представители академической музыки постоянно говорят о сокращении аудитории, уменьшении финансирования, о необходимости бороться за выживание классической музыки. Но я не думаю, что ее нужно защищать. Мне кажется, ее просто нужно исполнять для людей XXI века, не прячась за стилистическими условностями и другими искусственными барьерами.
«Публика хочет видеть на сцене людей со своим собственным голосом»
— Кто-нибудь говорил вам, что для музыканта академической сцены это довольно смелая позиция?
— Не знаю, можно ли назвать ее смелой. Я живу музыкой Бетховена, Моцарта, Рахманинова, и именно так их музыка обращается ко мне. Именно это она мне говорит. Я ничего не выдумываю — я это чувствую. В ней столько свободы, столько любви. В ней так много того, чем хочется делиться, столько красоты. Зачем помещать ее в какие-то рамки? Зачем пытаться сделать ее красивее, чем она уже есть?
От музыканта всегда ждут безупречно отточенной техники, идеального звука. Складывается ощущение, что существует целый набор стандартов, которым исполнители следуют.
Они чувствуют давление этих стандартов и гораздо чаще стараются соответствовать им, чем говорить со слушателем собственным голосом.
Несколько дней назад у меня дома собрались друзья, мы вместе импровизировали. Среди нас была одна студентка, ей около двадцати лет. Она замечательная скрипачка, окончила Парижскую консерваторию и сейчас ищет способ добиться успеха, чтобы начать карьеру солистки. Я примерно на пятнадцать лет старше нее, мы разговаривали, и меня поразило, какими словами она описывала свою ситуацию: что вынуждена угождать членам жюри, делать все определенным образом, чтобы ее приняли, иначе в этой профессии не пробиться.
И я был, в каком-то смысле, потрясен. Я вспомнил себя в ее возрасте — я чувствовал то же самое. Вместо того чтобы развивать собственный голос как артист, она вынуждена подстраиваться под определенный стандарт, чтобы добиться успеха.
Мне кажется, лишь очень немногим музыкантам удается пройти через это без потерь, потому что это очень жестокий процесс. По сути, человеку приходится ломать собственный голос, собственную личность, чтобы соответствовать чему-то, что в определенном смысле просто противоестественно.
А если человек этого не делает, мы видим молодых музыкантов, которые становятся по-настоящему свободными и предлагают собственное видение, но индустрия и система продвижения классической музыки почти не обращают на них внимания. Сначала тебя должны признать «правильным» исполнителем. «Да, он идеально сыграл этот этюд, не ошибся ни в одной ноте!» Это ужасно. Это не имеет абсолютно никакого отношения ни к Бетховену, ни к Шопену, ни к Чайковскому. Они сочиняли музыку потому, что чувствовали внутреннюю потребность создавать и делиться этим даром с другими людьми. Речь никогда не шла о том, чтобы продемонстрировать миру свое техническое мастерство или умение соответствовать определенным стандартам.
Я искренне убежден, что классическая музыка страдает от недостатка творчества. Не так уж часто можно встретить музыкантов, которые действительно творчески подходят к своему искусству и рассказывают о музыке через собственную интерпретацию.
Академическое музыкальное образование в значительной степени противопоставляет исполнительство импровизации и композиции.
Конечно, существуют курсы композиции и импровизации, но они отделены от подготовки концертных исполнителей. Хотя в действительности всё это естественным образом связано между собой. Если посмотреть в прошлое, большинство выдающихся концертных музыкантов сами сочиняли музыку и импровизировали. Они преподавали, играли в оркестрах, выступали в составе струнных квартетов — тогда не существовало тех категорий, которыми мы пользуемся сегодня. Мне кажется очень странным, что сейчас есть музыканты, которые считаются исключительно камерными исполнителями, и те, кто выступает только как солисты. Это неправильно, потому что мы все должны быть связаны друг с другом.
Слишком часто получается так, что композиторы существуют сами по себе, импровизаторы — сами по себе, а исполнители — еще где-то отдельно. И я искренне считаю, что именно в этом сегодня заключается главная проблема классической музыки, а вовсе не в том, что аудитория сокращается или становится меньше денег. Да, это реальные проблемы. Но как с ними справиться?
Я считаю, что нужно просто быть более творческими и чаще говорить собственным голосом, потому что именно этого хочет публика. Люди хотят видеть на сцене личностей со своим собственным голосом.
Конечно, всегда найдутся слушатели, которым близко стилистическое совершенство и такой изысканный, «гурманский» подход к классической музыке. Всегда будут исполнители, работающие именно так, и публика, которой это нравится. Но я не думаю, что именно это мы должны защищать любой ценой.
Более того, мне кажется, что в нынешней политической, экологической и в целом мировой ситуации такой элитарный подход к классической музыке уже перестал быть тем, что действительно необходимо.
От Бетховена и Скарлатти — к собственной музыке
— Если говорить о репертуаре, какая музыка интересует вас на нынешнем этапе жизни?
— Очень разная! Сейчас я работаю над проектом, посвященным Бетховену, снова возвращаюсь к его музыке. Один из моих самых любимых композиторов — Доменико Скарлатти. Мне никогда не надоедает к нему возвращаться. В моей следующей концертной программе также Вторая соната Рахманинова. Я исполняю «Картинки с выставки» Мусоргского, а еще сочиняю собственную музыку для фортепиано и включаю ее в свои концерты.
Мне очень нравится играть камерную музыку. Для меня это очень важно. Совсем недавно я выступал с трио. Иногда этого даже немного слишком много, потому что, если посмотреть на мой график, кажется, что на каждом концерте я играю что-то совершенно новое. Это довольно сложно, а порой даже слишком сложно. Но в то же время я очень ценю возможность исполнять столь разную музыку — это невероятно освежает.
Каждый раз, когда я открываю партитуру — впервые или возвращаясь к уже знакомому произведению, — мне никогда не бывает скучно. В огромном мире музыки так много того, что можно любить.
Когда у меня появляется свободное время, я просто читаю ноты с листа. Возвращаюсь к музыке, которую не исполняю на сцене, например к Шуману и Брамсу. Я никогда не играл сольные фортепианные произведения Брамса. Просто снова открываю их, изучаю, и они продолжают меня удивлять. Еще я очень увлечен творчеством русского композитора немецкого происхождения Николая Метнера. Я просто обожаю его музыку! Поэтому мне трудно назвать одно-два имени и сделать выбор. Мне необходимо одновременно играть самую разную музыку.
В концерте Равеля встречаются Моцарт, джаз и Париж межвоенного периода
— В Лиепае вы исполните (на момент публикации интервью концерт уже состоялся. — Прим. ред.) Концерт для фортепиано Равеля. Как вы воспринимаете эту партитуру? Что вы в ней видите и слышите?
— Это очень эклектичный и очень удачный фортепианный концерт.
Это один из самых исполняемых концертов, который очень любят и музыканты, и публика, главным образом благодаря второй части. Но это очень странное произведение.
Очень странное, потому что Равель сознательно противопоставляет его романтическому и позднеромантическому фортепианному концерту. Он не хотел следовать за Рахманиновым или Прокофьевым. Ему хотелось скорее оглянуться на Моцарта, создать нечто очень ясное, очень светлое. Нот здесь не так много, но это один из самых сложных фортепианных концертов. Каждый раз перед исполнением я испытываю волнение, хотя сыграл его уже даже не знаю сколько раз.
Наверное, около пятидесяти. Он мне никогда не надоедает, но всякий раз становится для меня вызовом. Нот немного, однако заставить эту музыку заговорить, сделать ее по-настоящему живой — совсем не просто.
Это большое испытание и для оркестра. Здесь множество сольных эпизодов — у трубы, фагота, флейты, кларнета, других деревянных духовых инструментов. Работы у них очень много.
Как я уже говорил, концерт чрезвычайно эклектичен и построен на контрастах. В нем переплетаются баскские темы и ритмы, слышны испанские влияния, а значит, и влияние восточной культуры, ведь испанская музыка на протяжении веков находилась под сильным воздействием мусульманского владычества. Все эти народные традиции, инструменты, мелодии и гармонии той эпохи до сих пор очень ощутимы в испанской музыке.
В концерте можно почувствовать и это, и немного блюза, и немного джаза, поскольку Равеля восхищал этот новый музыкальный жанр. Как я уже сказал, здесь ощущается и Моцарт. В оркестровке можно уловить влияние Сен-Санса, а в начале медленной части — влияние учителя Равеля, Габриэля Форе. Эта музыка чрезвычайно контрапунктична, полифонична, в ней скрыта полифония. Кажется, будто слышишь только мелодию и аккорды в левой руке, но если внимательнее всмотреться в партитуру и прислушаться, понимаешь, что это очень строгая четырехголосная фактура.
Можно почувствовать и нечто очень французское, очень парижское. Это то, что мы называем Парижем межвоенного периода, когда в городе царило необычайное интеллектуальное напряжение, когда художники всех направлений собирались вместе. Жан Кокто, живописцы, писатели, поэты, кинорежиссеры, музыканты — все встречались, устраивали вечеринки, и в Монпарнасе кипела эта невероятно насыщенная интеллектуальная жизнь. Поэтому, мне кажется, в музыке ощущается и этот дух дерзости, и своеобразный, немного непочтительный юмор. Особенно это слышно в финале концерта. Да, это очень богатая музыка. Произведение короткое — всего 22–23 минуты, — но чрезвычайно насыщенное. В нем очень много музыки.
В чемодане всегда найдется место для книг
— Я вижу, что за вашей спиной много книг. Остается ли у вас время на чтение? И что вы любите читать?
— Я читаю сразу несколько книг одновременно. Меня увлекает феноменология — одно из направлений философии, поэтому я читаю Гуссерля. Одновременно читаю Мишеля Анри и Стивена Кинга. Также читаю книги по истории войн между Францией и Англией — о том, что мы называем Столетней войной.
Мне кажется, это невероятно интересный исторический период. Его трудно понять, но усилия того стоят. Правда, в последние дни я читаю меньше, потому что полностью поглощен работой над «Турангалилой».
Но я всегда стараюсь, чтобы в моем чемодане нашлось место для множества самых разных книг.
И, как я уже сказал, они очень разные.
Беседовала Анете Ашмане-Вилсоне, Latvijas Radio 3 Klasika