Руководитель ведущего и не имеющего аналогов издания, освещающего концертную жизнь России, общественный деятель, создатель ассоциации, объединивший музыкальных критиков и музыковедов, неутомимый органист и изобретатель уникальных концертных форматов, Евгения Давидовна Кривицкая во многом олицетворяет современный этап в истории русской музыки.
Ее деятельность вызывает восхищение, но также и многочисленные вопросы, на которые не всегда можно найти ответы. Евгения Давидовна не часто соглашается на интервью. Идея этой публикации зрела давно, и наконец Анне Коломоец удалось разговорить главного редактора журнала «Музыкальная жизнь», которая поведала о том, почему сегодня критика должна быть не ершистой, а деликатной, как сочетать дружбу с профессией и зачем на органе исполнять песни Высоцкого.
— Вы выросли в музыкальной семье, ваш отец — композитор Давид Кривицкий. Как это повлияло на выбор вашей профессии?
— Можно сказать, что мои родители за меня выбрали эту стезю, начав обучать меня музыке с самых ранних лет, нацелившись именно на профессиональное образование. С пяти-шести лет у меня были регулярные занятия на фортепиано, затем я училась в Гнесинской десятилетке, которую окончила как пианистка.
Но в какой-то момент я осознала, что карьера Рихтера мне не светит и переориентировалась на музыковедение. И здесь снова сказалось влияние отца: выбор второй специализации, связанной с органом, был его давней мечтой.
Поступив в Московскую консерваторию, я стала факультативно заниматься на органе у Алексея Александровича Паршина — светлой ему памяти. И тогда я поняла, что орган — это тот инструмент, который даёт мне возможность высказаться, который мне интересен и за которым я чувствую себя комфортно.
Увлечение органом стало для меня отдушиной, какая порой бывает у музыковедов — у меня появилась возможность иногда выходить на сцену. Это превратилось во вторую, абсолютно полноценную профессию. Сейчас она для меня наравне с музыковедением, журналистикой и преподаванием. Я считаю, что нашла и свою нишу в органном исполнительстве — программы в формате концерта-спектакля. Это направление мне наиболее интересно.
— Популяризация творчества отца стала вашей миссией?
— Думаю, да. Наверное, как и у всех наследников творческих династий. Важно не только продолжать профессиональную линию семьи, но и делать так, чтобы память о том, что создали твои предшественники — в данном случае мой отец, — не исчезала. Тем более что осталось огромное наследие, целый ряд произведений вообще не исполнялся при жизни автора. И я вижу свою задачу в том, чтобы постепенно заполнять эти лакуны.
Насколько это легко или сложно? В целом, музыканты и коллективы сейчас с интересом откликаются на такие предложения — исполнить «новую» музыку. Мы говорим в данном случае не только о том, что написано пять минут назад, но и о тех произведениях, которые просто неизвестны.
Сегодня, к счастью, к такой музыке относятся гораздо лояльнее и не боятся рисковать. В папино время концертные организации часто опасались современной музыки, считая, что она отпугнёт публику. Сейчас же слушателей, кажется, ничто не отпугивает, а иногда неизвестное даже привлекает больше, чем в сотый раз услышанная симфония Чайковского.
У меня есть большая мечта, связанная с оперой «Доктор Живаго», которая до сих пор, к сожалению, не получила полноценного сценического воплощения. Я бесконечно благодарна Ларисе Абисаловне Гергиевой за исполнение концертной версии в зале Мариинского театра. Но следующий важный шаг — добиться постановки. Мне очень хотелось бы осуществить это к грядущему 90-летию Давида Кривицкого в 2027 году. Посмотрим, как повезёт.
— Вы упомянули концерты-спектакли с участием органа. У большинства слушателей орган прочно ассоциируется с духовной традицией, с творчеством Баха и его предшественников. У вас есть свой взгляд на этот инструмент?
— Я воспринимаю орган как инструмент универсальный, способный исполнять не только оригинальную музыку старых мастеров и современные сочинения, но и огромный пласт транскрипций. Ведь не зря его называют королём инструментов — он может заменить собой даже симфонический оркестр. Это открывает безграничные возможности для выбора репертуара.
Я не боюсь идти навстречу времени. Например, исполнять песни Владимира Высоцкого под аккомпанемент органа — у нас есть замечательный проект совместно с Никитой Высоцким и Камерным хором Московской консерватории под управлением Александра Соловьёва, и он открывает совершенно новые грани в этом репертуаре.
Вообще, когда берёшь какое-либо произведение и делаешь органную обработку, оно обретает новое звуковое решение. Я играю и пьесы из «Щелкунчика» Чайковского, и саундтреки из популярных фильмов — что, кстати сказать, сейчас очень модно.
Что же касается формата концерта-спектакля — это немного другая история. Здесь программа выстраивается как цельный сюжет. Помимо органа, в действие вовлекаются драматический актёр, певцы, другие инструменты. Под общую идею подбирается музыка. И публике в такой момент может быть не столько важно, какое конкретное произведение звучит, сколько то, как этот звуковой комментарий вплетается в общий сюжет.
— Вы известный и востребованный критик, а насколько вы критичны к себе после выступления?
— Всегда отношусь к себе предельно строго. Каждый, даже малейший, промах за инструментом я, конечно, фиксирую, переживаю. Однако со временем пришло важное понимание: музыка — это сиюминутное искусство. То, что нам, артистам, на сцене кажется почти катастрофой — неидеальное касание, случайно задетая нота, — для слушателя может либо остаться незамеченным, либо раствориться в общем впечатлении от концерта. Но, безусловно, стремлюсь к идеальному техническому и художественному результату.
Для объективной самооценки помогают современные технологии – аудио- или видеозапись, поэтому стараюсь, чтобы концерты записывались. Я не очень люблю смотреть на себя, но для дела заставляю себя переслушивать и пересматривать выступления. Только так можно работать над собой и двигаться вперед.
— Вы упомянули несколько своих профессий. Выделяете ли вы журналистику как отдельную специальность, или она для вас всё же неразрывно связана с музыковедением?
— Считаю журналистику самостоятельной профессией. Я окончила консерваторию как музыковед, занималась наукой и тогда даже не подозревала, что журналистике нужно как-то специально учиться.
Всё началось с почти авантюрного шага: я просто написала в газету «Культура» и спросила, можно ли предложить статью о концерте. Мне разрешила это сделать моя коллега Елена Федоренко (она работает в «Культуре» до сих пор), сказав: «Если вас не надо редактировать — присылайте». И с этого всё началось.
Что касается учебы, то для меня ориентирами служили тексты моих коллег – я до сих пор анализирую для себя рецензии, слежу, какие есть тенденции, кто как пишет.
Думаю, что это важный опыт: прежде чем браться за дело, нужно посмотреть на своих предшественников. Как говорил Родион Щедрин, «все композиторы выезжают из какого-то гаража». И журналисты тоже должны «выезжать из гаража». У нас есть огромный багаж наследия классиков жанра, таких как Стасов, Асафьев, критиков «Русской музыкальной газеты». Да, сегодня мы пишем иначе, но знание общих подходов к оценке музыкальных явлений помогает решиться на собственную оценку.
— По-моему, это самое сложное..
— Да, это непросто взять на себя смелость и сказать: «Это хорошо, а это — как-то не очень…» Но, считаю, что в этом миссия журналистов и музыкальных критиков.
— Недавно вы создали Ассоциацию музыкальных критиков, журналистов и музыковедов. Почему журналисты стоят рядом с музыковедами и в чём смысл подобного объединения?
— В этой Ассоциации мы собрали всех, кто пишет о музыке. Как мы только что выяснили, делать это можно по-разному: можно оценивать текущие события, можно анализировать фундаментальные принципы создания произведений. Но всех нас объединяет главное: человек, пишущий о музыке, должен иметь серьёзную базу — специальное образование.
Конечно, есть авторы, пишущие о музыке без такого образования, они даже могут не знать нот. Для меня это немного странно: исходной точкой тогда становятся чужие интерпретации, раз ты не можешь сам взять ноты и вступить в прямой диалог с автором.
Важно и то, что лишь в считанных российских вузах есть специализация «музыкальная журналистика». Так что мы все — музыковеды, а уже потом кто-то пробует себя в роли журналиста, музыкального критика. Пробует, как может и как представляет, — единой системы обучения у нас до сих пор не выработано. И, наверное, одна из задач Ассоциации — попытаться эту систему создать, например, в сотрудничестве с Российской академией музыки имени Гнесиных, где есть кафедра журналистики.
Таким образом, у Ассоциации два главных направления: образовательные курсы и — как новшество 2025 года — премия «Диапазон».
— «Диапазон»… Когда я увидела название номинаций «Интересно о…», то сразу задалась вопросом: а что такое «интересно»? Каковы его критерии?
— Интересная статья строится из нескольких составляющих: в ней есть драматургия — когда в изложении присутствует интрига, когда текст написан хорошим литературным языком, с метафорами и сравнениями. Когда автор не просто перечисляет состав исполнителей или содержание оперы (сколько действий, кто вышел на сцену), а способен предложить анализ, провести параллели, оценить концепцию.
Видите, сколько критериев я уже назвала? И всё это может уместиться в текст объёмом, скажем, в 3000 знаков.
Объём в данном случае не главное. Порой лаконичные тексты писать даже сложнее — каждое слово, каждое упоминание приходится взвешивать, думая, можно ли без него обойтись. Журналисты часто работают в таких «предлагаемых обстоятельствах». В этом, кстати сказать, их отличие от музыковеда, который не стеснён форматом: он может написать и 30, и 60 страниц — и вряд ли кто-то скажет ему, что это слишком.
— «Диапазон» как-то связан с премией «Резонанс», которая проводилась с 2014 года?
— Нет, это абсолютно самостоятельный проект, созданный Ассоциацией совместно с Российским музыкальным союзом при поддержке Союза композиторов России. Позвольте перефразировать Маяковского: «пусть будет много хороших и разных премий»! Ведь они двигают нашу профессию вперёд, мотивируют авторов, пишущих о музыке, дают возможность громче заявить о себе в профессиональном сообществе.
Всем приятно получать признание. Мы, однако, сделали акцент на ином. Во-первых, сузили направленность: у нас нет, как в «Резонансе», отдельной премии для СМИ. Во-вторых, мы не делили участников по возрасту — все конкурировали на равных. И, как вы заметили, молодёжь порой даже «побивала» старших коллег (улыбается). Мы оценивали прежде всего талант и качество представленных работ.
Название «Интересно о…» предложила моя коллега Ольга Русанова. Оно современное, даже немного молодёжное, но точно отражает суть: именно таких публикаций — интересных, живых, нешаблонных — мы и ждали от участников. Это было главным условием.
— И какие же тексты были присланы? Как жюри выбирали лучших из лучших?
— Мы работали по балльной системе: каждый выставлял оценки, а потом мы их просто суммировали. Даже не было заключительных обсуждений — поставили баллы, и всё.
Процесс состоял из двух этапов. Сначала — экспертный отбор, где проверялось, например, соответствие заявки номинации и хронологическим рамкам публикации. Некоторые, к сожалению, не учли эти условия и не были допущены к конкурсу. Затем — финальное голосование.
Могу с гордостью отметить, что больше половины присланных работ — это статьи, опубликованные в журнале «Музыкальная жизнь». Они мне были хорошо знакомы!
Хочу добавить, что с са́мого основания «Музыкальной жизни» и по сей день мы были последовательны — планомерно, ежедневно, целенаправленно освещали академическую музыку. Мы не метались в сторону сиюминутной повестки, не отклонялись от своего курса. И в итоге это привело к тому, что журнал, по сути, стал монополистом в своей нише. В то время как пространство для освещения академической музыкальной культуры повсеместно сужается или вообще исчезает, «Музыкальная жизнь» продолжает плыть вперёд — теперь уже как флагманский корабль.
— Многие музыканты мечтают оказаться на обложке МузЖизни, да и сам журнал выглядит стильно, его наполнение не ограничивается только рецензиями и интервью… Можно ли назвать «Музыкальную жизнь» — российским музыкальным глянцем?
— В хорошем смысле, думаю, да. Дизайн, качество полиграфии, фотографии — всё это стало нашей визитной карточкой. Мы понимаем, что первое впечатление читатель получает от внешнего вида: качественная бумага, эстетичное оформление создают настроение и желание почитать.
Однако за эффектной обложкой скрывается серьёзное отношение к содержанию. Мы предъявляем высокие требования к текстам, которые нам предлагают. Редакция часто ведёт диалог с авторами, особенно если наши сотрудники также были на этих событиях и имеют собственный взгляд на них. Таким образом, мы стараемся сочетать привлекательную форму с глубоким и профессиональным наполнением.
— Замечено, что объёмная рецензия — жанр, уходящий в прошлое. Сейчас в ходу короткие тексты, подкасты. В «Музыкальной жизни» они с недавнего времени тоже активно появляются. Но что теряет современный читатель с исчезновением «большой критики»?
— В нашем журнале есть авторы, которым мы даем возможность писать развёрнуто — мы знаем, что им есть что сказать. Ведь здоров, если статья действительно даёт не просто оценку события, а становится срезом целого направления, напоминает нам об истории вопроса.
Светлой памяти наш коллега Сергей Бирюков, например, часто присылал мне статьи с такими словами в письме: «Женечка, прости, но я опять написал больше, чем договаривались». Это была его смешная фирменная фраза. Но Сергей писал всегда очень содержательно, и я с пониманием относилась к его обстоятельному стилю изложения.
— А что с интервью? Мы все чаще говорим о подкастах… получается, и интервью тоже постепенно становится «умирающим» жанром?
— Мне кажется, это совершенно различные форматы. Мы ведь по-разному воспринимаем информацию глазами и ушами. Интервью в тексте дисциплинирует автора: по правилам нашего журнала речь собеседника нужно приводить к литературной норме. Как бы человек ни говорил, задача журналиста сделать разговор логичным, разнообразным, интересным. Даже если собеседник оперирует двумя глаголами и тремя существительными — а так бывает, — ты должен его «расцветить», разнообразить.
Это старая редакторская школа, я её усвоила со времен работы в журнале «Музыкальная академия». Там я застала людей, которые пришли в профессию ещё в последней трети XX века, а у них были принципы, идущие от корифеев жанра вообще начал прошлого века. Эти классические традиции мы стараемся сохранять.
В подкасте же можно говорить гораздо свободнее, использовать сленг, мысль может двигаться нелинейно — и это нормально воспринимается. Поэтому для меня это абсолютно разные жанры.
— Как возникла идея создания подкаста журнала «Музыкальная жизнь»?
— После каждого интервью у нас оставался обширный звуковой архив. Мне стало жаль, что этот материал пропадает, и я подумала, что его можно использовать в современном аудиоформате. Однако быстро выяснилось, что темы, которые мы хотим раскрывать, потребовали большего.
Для подкаста пришлось отдельно общаться со спикерами, записывать новые интервью — многие голоса, которые вы слышите в эпизодах, были записаны специально. Так сложилась новая форма журналистской работы на нашей платформе. Получилось что-то вроде «Радио “Музыкальная жизнь”». И мне это тоже интересно, ведь у меня был такой опыт работы — я вела программу о старинной русской музыке на радиостанции «Садко».
— Возможно ли научить юных авторов записывать интересные подкасты?
— На прошлых «Журналистских читках» я как раз проводила лекцию, посвященную обзору подкастов: классифицировала их, разбирала аудиопримеры. Во многом именно эта лекция и натолкнула меня на мысль создать наш собственный подкаст — причём в достаточно оригинальной манере, поскольку мы привлекаем множество экспертных мнений, гораздо больше, чем это обычно принято в подобном формате.
Вообще, моя преподавательская деятельность лично мне очень много даёт. В процессе подготовки к лекциям я узнаю огромное количество нового и многое беру на вооружение из того, что читаю, анализирую, вижу вокруг. Я считаю крайне важным не только учить других, но и совершенствоваться самой.
Кстати, когда я пишу статьи, то часто задаю себе вопрос: следую ли я тем советам, которые сама даю на журналистских семинарах? Считаю не очень приличным поучать других, а самому совершать те же ошибки (улыбается).
— А какие штампы в текстах молодых авторов вы сейчас замечаете?
— Прежде всего обращаю внимание на внешнюю, оформительскую сторону их работ. Зачастую материалы приходят без указания фамилии автора. Очень часто заголовок, подзаголовок, лид — всё это оформлено не по правилам нашего журнала. И касается это не только молодых людей, но и солидных авторов. Многие считают, что это неважно, хотя у каждого издания есть свои требования, и это стоит учитывать.
Но, опять же, повторюсь: у нас нет базы журналистского образования. А когда ты уже в сознательном возрасте начинаешь чему-то учиться, не всегда получается быстро усвоить урок.
Какие ещё недостатки могу выделить? Молодым авторам часто не хватает начитанности или насмотренности. Часто людям кажется, что они могут просто написать текст, вообще не вникнув в контекст, не провести ни одной интересной параллели… Поэтому финальное резюме могу только повторить: если ты хочешь быть классным журналистом, нужно следить за процессом.
— Помню, как в ответ на мои первые опыты критика вы часто советовали «писать оптимистичнее». А я тогда зачитывалась статьями из девяностых годов авторства Петра Поспелова, Елены Черемных, Сергея Бирюкова… Их текст были ершистыми, хулиганистыми, они не боялись критиковать, а иногда даже и разносить музыкантов и режиссеров… Сейчас в моде другой тон — взвешенный, деликатный, почти всегда доброжелательный. Но если в рецензии нет ни одного критического замечания — можно ли считать такой текст рецензией?
— Я задам встречный вопрос: а правильно ли приходить и выискивать тёмные пятна там, где их, в принципе, почти нет? То есть вы априори отталкиваетесь от мысли, что на концерте обязательно должно быть что-то плохое.
Я бывала на многих событиях. Даже если очень известный пианист один раз зацепил не ту ноту — в целом выступление могло быть вдохновляющим. Стоит ли обязательно тыкать его в эти две ноты? Или может стоит все-таки понять, что артисты тоже люди… Исполнение с небольшими, едва заметными недочётами порой трогает даже больше, чем идеально отточенное, но бездушное. Можно написать красочный текст в положительном ключе, это гораздо сложнее, чем обругать, не стесняясь в выражениях.
Девяностые годы — это было другое время. Тогда критика должна была удерживать некую художественную планку, а иногда даже просто задавать её — напоминать о традициях отечественной культуры, о том, к чему нужно стремиться. Авторы старались всячески привлекать внимание к культурным событиям — но сейчас, мне кажется, ситуация совершенно иная. Мы наблюдаем расцвет во многих направлениях. Вы сами знаете, что в столичных городах в один вечер может быть два, три ярких концерта, спектакля. Бывает трудно выбрать, куда пойти. Также в последние годы, на фоне сокращения притока иностранных артистов, наши российские коллективы, оркестры, театры стали успешно замещать их и проявлять себя просто по высшему разряду. Поэтому, на мой взгляд, это все стоит поощрять.
Но если уж есть явные промахи или возможность указать, где можно что-то улучшить, — делать это, безусловно, необходимо. Но важна корректность формы. Хулиганская, уличная стилистика, переход на личности, — мне это неблизко. И потом, часто «ворчливость» рецензии свидетельствует о желании автора немного «хайпануть» и чуть съехать в сторону жёлтой прессы. Тут уж каждый делает свой выбор.
— У вас много друзей-музыкантов, вы приходите на их выступления. Где тонкая грань между независимой критикой и негласной дружеской договорённостью?
— У любого музыкального критика есть свой круг общения, и так или иначе он с кем-то дружит. Но одно дело — пить вместе чай, а другое — следить за творчеством. Если ты наблюдаешь за артистом давно, видишь, с чего он начинал, как развивается, — то ты оцениваешь его в контексте эволюции, а не просто по одному точечному концерту.
Поэтому в некоторых случаях, если проект оказался совсем провальным, есть так называемая форма устной критики. Ты можешь сказать человеку лично всё, что думаешь, но сделать это сочувственно — и не выносить это на публику. В этом, собственно, и заключается дружеский подход.
Вот Союз театральных деятелей постоянно организует специальные поездки целого пула критиков на премьеры в регионы. Не все, кто приехал, потом пишут рецензии, но они собираются на круглый стол после премьеры с постановочной командой, с солистами, и проводят откровенную дискуссию — высказывают своё мнение по всем пунктам. «Откровенная» не значит, что все только ругают, — они говорят и о достоинствах увиденного. И это, мне кажется, тоже хороший формат.
Не стоит забывать, что за каждым выступлением стоит живой человек, со своим хрупким внутренним миром. Мы же понимаем, что артист вкладывает в свою работу максимум души и мастерства. Однако искусство — это живая материя, и порой его итоговый образ расходится с изначальным замыслом.
Недавно в Баварской опере была премьера оперы «Ночь перед Рождеством» Римского-Корсакова, которую ставил известный режиссёр Барри Коски. Позже он признался узкому кругу журналистов, что понимает — постановка не удалась. Сказал это открыто и честно. Но пообещал, что к следующему показу (кажется, в конце этого года) что-то ещё попробует переделать.
— Евгения Давидовна, обычно вы выступаете как автор, а сегодня находитесь в роли спикера. Часто ли вы даёте интервью? И что бы вы ещё хотели сказать, о чём я вас сегодня не спросила?
— Интервью иногда случаются, но чаще меня просят выступить как эксперта на радио или телевидение, где с удовольствием принимаю предложения подискутировать на профессиональные темы или поделиться знаниями о музыке. Мы, к примеру, дружим с коллегами на радио «Маяк», регулярно бываю в их эфире.
Недавно, например, я общалась в Казани с корреспондентом влиятельного портала Business Online. Мы говорили и о современной музыке, и о тенденциях в её освещении — получаются очень живые разговоры.
А в нашей сегодняшней беседе, я бы добавила вот что. Считаю, что профессия журналиста — одна из самых благодарных и универсальных. Она даёт возможность многое увидеть, услышать, наблюдать. А если у тебя есть своё творческое начало, эти наблюдения становятся стимулом для рождения собственных проектов — образовательных, творческих, выставочных, фестивальных. Ведь журналист — не только человек, «выводящий буквы».
— Это было бы прекрасным окончанием беседы, но хочется задать еще один вопрос. Вы сказали, что профессия журналиста одна «из самых благодарных и универсальных», но она не всегда может прокормить. Что же делать в такой ситуации?
— Наши творческие профессии, как правило, редко кого могут прокормить, если делать что-то одно. Возьмём, например, композитора. Если представлять его лишь как автора симфоний и квартетов, то на одно это, скорее всего, он не проживёт. Но если иметь в виду все открывающиеся перед ним возможности — умение сочинять серьёзную музыку, преподавать, делать аранжировки, выступать в роли журналиста и писать о музыке, — тогда эти компетенции (или, говоря современным языком, скиллы) дают ему возможность и максимально реализоваться, и зарабатывать своим трудом.
То же самое — с журналистом. Повторюсь, если мыслить себя шире, чем просто «человек, выводящий буквы», то можно жить и интересно, и достойно. Всё зависит от амбиций. Либо ты готов быть энергетическим двигателем, пробовать себя в разных областях, либо предпочитаешь двигаться по инерции, сосредоточившись на чём-то одном, — но тогда и «дивиденды» будут соответствующими.
***
В воскресенье, 8 февраля 2026 в 15.00, Евгения Кривицкая проведет очередное заседание дискуссионного клуба «Нефилим» на тему «Для чего мы ходим на концерты слушать классическую музыку?» Речь пойдет о том, зачем вообще ходить на концерты, какой была концертная жизнь раньше, чем отличается «живой» концерт от хорошей записи, о чём думает музыкант, выходя на сцену.
Мероприятие пройдет в Москве по адресу Ул. Тимура Фрунзе, 11с1.
Билеты уже в продаже, скидка 20% по промокоду ORGAN.
Беседовала Анна Коломоец