7 октября 2026 российский пианист Александр Малофеев, получивший премию Gramophone Classical Music Awards как «Молодой артист года» , заворожил всех нас, собравшихся на церемонии награждения, своим пластичным и красочным исполнением вальса Скрябина. Через восемь месяцев после выхода его дебютного альбома «Забытые мелодии» ясно: этого молодого пианиста уже никогда не забудут. Я с удовольствием поговорил с Александром о его страсти ко всему, что связано с музыкой.
— Поздравляю с премией «Молодой артист года». Что вы чувствуете?
— Мне приятно. Конечно, награды никогда не бывают целью, но мы, музыканты, столько времени тратим на сомнения — есть ли вообще смысл в том, что мы делаем, — что это уже нездорово. Поэтому приятно на секунду остановиться и услышать от непредвзятого человека, что я всё-таки неплохо справляюсь.
— «Забытые мелодии» произвели на многих неизгладимое впечатление. Как вы сейчас относитесь к этому альбому, оглядываясь назад?
— Ну, я уже не очень хорошо помню сам процесс записи и монтажа, потому что в последнее время столько всего происходило, в том числе работа над будущими проектами. Но я доволен альбомом: для меня это важная веха, которая придаёт уверенности после стольких лет учёбы, игры и жизни в музыке.
Особенно здорово, что это связано именно с таким репертуаром. Думаю, музыка была выбрана очень удачно, и работа над альбомом принесла мне много радостных дней.
— Такой репертуар обычно не ожидаешь встретить на дебютном альбоме. Хотя я большую часть жизни знакомлюсь с фортепианной музыкой как слушатель и пианист, благодаря «Забытым мелодиям» я открыл для себя новые произведения — особенно пьесы Глинки.
— Когда я разговаривал с лейблами и думал о записи, это, по сути, был мой первый вопрос: сколько свободы у меня будет в выборе репертуара? Потому что я очень хочу этой свободы и она мне необходима.
Мне кажется, работа над записями может идти своим, параллельным путём и давать хорошие возможности влиять на представления слушателей. Мои будущие проекты в звукозаписи тоже во многом направлены на то, чтобы выйти за рамки, за пределы привычного. Проводить часы в студии, а потом часами всё это слушать — очень личный процесс.
Я с нетерпением жду ещё многих альбомов с музыкой, о которой вы никогда не слышали. А пока я выступаю с самыми разными сольными программами и играю концерты с оркестром.
— Печально и почти непостижимо, что композитор такого уровня, как Николай Метнер, может оказаться столь недооценённым по сравнению с Рахманиновым и Скрябиным.
— Да, но, думаю, ещё есть достаточно времени, чтобы дать ему вторую жизнь — ему или любому другому композитору. Ведь фортепианный репертуар, к счастью, безграничен.
— Вы играете его концерты?
— Есть некоторые планы. Я люблю Второй — он такой грандиозный и прекрасный. И я очень стараюсь, но для его исполнения нужно найти ещё сто человек.
Вообще, меня это поражает и в более широком смысле. Сейчас, живя в Германии, я чувствую, что со своим московским образованием, возможно, немного наивен. Я вырос с представлением о том, что есть ряд великих композиторов, и для меня Бах, Бетховен, Брамс, Шуман стояли в одном ряду с Рахманиновым, Чайковским, Скрябиным и Метнером. Но, конечно, в Германии этого вслух не скажешь: в немецкой традиции они находятся совершенно на разных уровнях.
Чайковский и Рахманинов каким-то образом сумели стать поп-музыкой, и у них множество поклонников. Но иногда, когда я разговариваю с немцами, всё равно возникает ощущение, что это удовольствие, в котором неловко признаться, — как какая-нибудь клубная музыка, для вечеринки, для весёлого вечера. А если хочется порадовать душу, идёшь слушать Баха или Моцарта. Меня это немного огорчает, и мне кажется, это ограничивает.
— Можете хотя бы намекнуть, что будет дальше, или это пока строжайшая тайна?
— В этом месяце у меня ещё одна сессия звукозаписи. Я работаю над очень большим проектом, который пока только начинается, но надеюсь, что в следующем году он выйдет.
Это звучит странно, но слушать музыку я на самом деле люблю гораздо больше, чем играть её. Потому что игра и занятия не всегда дарят блаженство или вдохновение — иногда это ещё и рутина, необходимость. Есть и ограничения по времени: чтобы выучить программу сольного концерта, по-настоящему в неё вникнуть, нужен год — играть её, учить, думать о ней. Поэтому я очень люблю каждый день в те часы, которые у меня находятся в самолёте или ночью, просто слушать и впитывать самую разную музыку — фортепианную, скрипичную, камерную, симфоническую…
Во время занятий освоение музыки идёт очень медленно, поэтому, слушая её, я поддерживаю в себе любовь к ней.
— Есть ли пианисты, которых вы особенно цените, на которых равняетесь? А записи, которые особенно вам дороги?
— И тех и других много. И, если говорить о записях, я на самом деле больше люблю симфоническую музыку, чем фортепианную. Я люблю Малера, и мне так жаль, что у него мне нечего играть. Вообще, я слушаю всё, что выходит сейчас, и всё, что было записано в прошлом веке.
Если говорить о пианистах-кумирах, то, конечно, с детства моими ориентирами были представители советской фортепианной школы, в том числе Софроницкий и Рихтер. В последнее время я очень много слушал Марию Гринберг. Она совершенно потрясающая пианистка, и её очень недооценивают.
Я столько времени провожу, слушая музыку, что это и правда похоже на отдельную жизнь.
— Как ваша любовь к оркестровой музыке влияет на ваш подход к игре на фортепиано? Слушая «Забытые мелодии» Метнера или сонату Рахманинова на этом альбоме, я слышу в вашей игре очень оркестровый подход к использованию всех красок и всего динамического диапазона инструмента. Как вы думаете, ваша любовь к слушанию оркестровой музыки продолжает подпитывать этот подход?
— Безусловно — в том, что касается обращения дирижёров со временем. Ведь когда дирижируешь оркестром, нельзя просто делать то, что вдруг пришло в голову. Нельзя на ходу импровизировать с рубато, темпом или динамикой так, как это можно делать за фортепиано. Такой подход к оркестровой музыке даёт мне ощущение спокойствия: у тебя большой, очень роскошный автомобиль, но, чтобы повернуть налево или направо, нужно время, нужно подготовить манёвр. В этом смысле я очень вдохновляюсь.
Многие пианисты и педагоги говорили мне, что фортепиано — это оркестр в маленькой коробке. Но для меня это не совсем так: у оркестра, конечно, гораздо больше красок, и проблема любой фортепианной транскрипции всегда в том, что большая часть этих красок теряется.
Когда играешь на концерте, трудно об этом думать: всё существует только в данный момент, всё очень спонтанно и меняется каждый день, от концерта к концерту. Но когда записываешься и можешь всё по-настоящему прослушать, у тебя есть время спросить себя: как я хочу, чтобы звучала эта фраза?
В этом смысле подход гораздо ближе к оркестровому. Ведь каждый инструменталист, каждый музыкант в оркестре думает о своей партии, а не о том, как он играет всё произведение целиком. И когда есть время подумать о том, как я хочу, чтобы звучала эта мелодия, этот аккомпанемент или, не знаю, какой-нибудь мотив, мне кажется, такой оркестровый подход в студийной записи возможен в большей степени, чем на живом концерте.
Честно говоря, на мою любовь к оркестровой музыке больше всего влияет постоянное сожаление о том, что я не могу по-настоящему воспроизвести её на фортепиано. Можно пытаться, но полностью воспроизвести её невозможно!
— Вижу, что в этом сезоне вы играете Первый концерт Чайковского, а в новом году довольно много раз исполните концерт Грига.
— Да, Первый концерт Чайковского я играю каждый сезон. А концерт Грига вдруг кажется очень свежим — в том смысле, что сейчас его исполняют не так часто. И людям снова интересно его услышать. У некоторых есть предубеждение, будто это второсортная версия концерта Шумана. Но потом они приходят, получают удовольствие, и он воспринимается как глоток свежего воздуха.
— Итак, теперь, когда вы получили премию «Молодой артист года», с чем связаны ваши главные надежды на будущее?
— Ну, я собираюсь и дальше быть молодым и быть артистом.
Больше всего я надеюсь играть то, что хочу, с людьми, которые мне нравятся, и получать удовольствие.
Мэттью Эш, PrestoMusic